Пес извивался, с визгом лупил хвостом по лестнице и по ногам гостя.
– Я извиняюсь… а как вы здесь, на сеновале? – барахтался и лез из омута всех этих несуразностей Кукушкин.
– Всю ночь провел в пути. Под утро оказался здесь, в этом районе. Решил поспать немного. Облюбовал ваш сеновал без спроса. Простите за нахальство, спасибо за приют.
Облучала Кукушкина спокойная и убеждающая сила. Которая, как утюгом, разгладила и испарила всю эту хренпоймешную катаклизму.
Стало Кукушкину все ясно и легко.
– Дак о чем речь, товарищ доцент! Вы заходите, не стесняйтесь, чаек на травах у меня… а сеновал для вас всегда свободный.
– Конечно, обязательно, Ахромей Ильич. Рад был вас видеть.
Евген сворачивал беседу: впечатался в его Будхи, только что доставленный Инсайтом зазыв Учителя – прибыть в сквер Лермонтова… голографически отчетливо нарисовался памятник Ермолову… скамья напротив Дома Пионеров… вокруг толпа цыганок… цыганок с цыганятами.
…Гость уходил. Знобящий просветленный Лад от этой встречи, не покидал Кукушкина до вечера. Хотя спроси его: с чего это, с какой бухты-барахты цветешь и пахнешь Ахромей – убей, не вспомнил бы.
– Ай, миленький, какая сила у тебя… ты Князь, касатик! И твоя сила страшная…такой нет у наших десяти баронов… да что я говорю – пусть соберутся сто наших баронов и то сгодятся только на твою подметку… ты верь мне старой, я знаю жизнь, я мать барона, а табор наш стоит под Гудермесом…там пятьдесят кибиток и нам нет равных на Кавказе… когда ты позвал Земфиру – как гвоздь каленый вошел в меня… зачем ты здесь в нашей одежде? Ты кто, красивый Князь? И от кого спрятался в юбку? Куда твоя дорога?
Почти вплотную влипая в Бадмаева, стояла старая цыганка в безмолвном окружении цыганок и детей. Говорила и не могла остановиться, сверкала черными зерцалами зрачков в лицо Бадмаева, все норовила заглянуть в глаза. Но, натолкнувшись на хлеставшую из них квантовую эманацию воли, испуганно отдергивала взгляд. И это вгоняло ее в оторопь, поскольку будучи сама в колдовской властной зрелости, могла заворожить, загнать в оцепенение почти любого.
– И у тебя немало сил, Земфира, – смог, наконец, ответить Аверьян.
– Ты прав, мой Князь, под мою власть многие прогибались. Но я стою, согнутая, ногами на земле. А твоя голова – в облаках. Тебе когда-то порвал горло свинец, и ты шипишь… мы можем вылечить твой голос. Поедем в табор.
– Я мог сам вылечить себя. Но мне удобней так, Земфира.
– Прости меня, глупую, ты сам знаешь, что делаешь. Зачем позвал?
– Мне нужна помощь.
– Что можем сделать мы – бродяги? Я вижу над тобой стая сычей, их клювы в крови.Что нужно?
– Потратить на меня немного времени и делать в это время то, что вы привыкли. Я уплачу.
– Не обижай нас платой, Князь. В тебе великий дар.
– Мне есть чем отплатить без денег. Веришь?
– Как я могу не верить, Князь, смотри, это к тебе, да?
Цыганка ткнула пальцем, показывая на край сквера. Из-за деревьев вышел усатый, плотный и осанистый мужчина в очках, в зеленой безрукавке. К боку его притерлась дермантиновая сумка, висящая на ремне через плечо.
– Ты верно угадала. Мне интересно – как?
– Как узнают клинки, ограды для церквей, подковы, которые ковал мастер цыган? У вас одна закалка, вас ковал один кузнец. На вас его клеймо.
– Я скоро, Земфира.
Бадмаев, виляя юбкой, пошел к Евгену. Взял за руку склонился к линиям ладони, сказал:
– Укройся в Доме Пионеров. В 15.00 я встречусь с твоим отцом. Он даст телефон Ивана. Вернусь сюда и напишу его губной помадой на подоконнике туалета. Попробуй позвонить отсюда из кабинета директора. Все.
Приняв от «клиента» мятую пятирублевку, Бадмаев отошел, примкнул к цыганской стайке. Сказал Земфире.
– Идем. Есть час до дела.
– Послушай меня, Князь. У нас за спинами всегда висели дети. Их тяжесть заставляла идти и наклоняться. И даже, когда дети вырастают и уходят, мы наклоняемся в ходьбе. Еще – платки. У многих наших женщин больные зубы. Мы закрываем рот платком, чтобы запах не оскорблял того, с кем говоришь. Сделай это – уйдет твоя мужская челюсть.
– Ты умница, Земфира, – сказал Бадмаев, перевязал платок.
– Теперь идем.
– Пока работайте поблизости, не расходитесь, – сказал Бадмаев Земфире.
Они стояли перед зданием Минсельхоза. Здесь сгрудились десятка полтора районщиков. Без двадцати пятнадцать. Чукалина пока не видно, не прибыл. Директора и главные агрономы со сводками, своими нуждами сновали от машин к дверям министерства – кипела на полях уборка яровых. Водители покуривали, отхлебывали ситро из бутылок у ГАЗонов. Кое-кто раскладывал нехитрую снедь на капотах «Волг».