Цветасто-таборная компания лениво распадалась на клочки. По одиночке, по двое цыганки притулялись к шоферне, ловили выходящую из здания дичь пожирнее – номенклатуру. Сверкая золотом зубов, играя бедрами, зондируя глаза и лица, мастеровито, споро сортировали клиентуру. Определив финансовый солидняк, обволакивали его липучим, клейким говорком, выплескивали на жертву нехитрый кипяток из бытовухи: «Тебя ждут неприятности по службе (а кого они не ждали в Совдепии)», «Жена морочит тебе голову, а сама соседа охмуряет (я как и чуял, ну погоди, лахудра!)», «Дитенок твой имеет в заду шило, учителку доводит, двоек нахватал (приеду, отхожу ремнем паршивца, опять к директору вызывают)».
Ошпарив «гусака», пытались ощипать: «Уберегу, сниму, заговорю – ты не скупись, соколик!».
Случались часто и обломы – от разворота задом и до обложного мата. Шла вековечная и отшлифовано – привычная работа.
На площадь въехала обтерханная «Волга». Остановилась. Вышел с портфелем Чукалин – старший: седой как лунь, с коричнево-кирпичной загорелостью лица, с обширною проплешиной над ним. Неторопливо снял кепку, пошел к ближайшему ГАЗону протягивая руку – к директору соседнего совхоза.
Тотчас неподалеку, через три машины, выскользнул из замызганного «Москвича» бесцветно серый мужичок в соломенной шляпчонке, в серой безрукавке. Молочно нездоровым окрасом пометила служба филер-эмбриона.
– Земфира, – шепотом позвал Бадмаев, – вот этого, при шляпе, пусть твои придержат, когда мы войдем с тобой в министерство.
– Лур-р-ря! – почти неслышным клекотом позвала таборная леди кочевых товарок. Неслышный для других зов, тем не менее, достиг ушных локаторов, настроенных на Мату: цыганки с выводками цыганят стекались к породившей самого барона.
– Ромалы, – сказала им Земфира, – вон тот при шляпе в серой рубашонке – пахучая и свежая кучка дерьма. А вы зеленые, большие мухи. Слетитесь на него и облепите, когда захочет зайти за нами в каменный шатер.
– Идем, – позвал Земфиру Бадмаев.
Две старые цыганки пошли ко входу в министерство. Остальные цветастой радугой опять рассыпались по площади.
– Ты все предусмотрела, – сказал Бадмаев по-цыгански, – поэтому твой сын и стал бароном.
– Ты знаешь наш язык?! – сочилось изумление из глаз Земфиры.
– Немного знаю, когда нужно.
– Ой, Князь, страшная сила твоя, ее не одолеть сычам.
– Им нас с тобой не одолеть, – с усмешкой согласился Аверьян.
Они уже входили в министерство, когда за спинами взметнулся гортанный, с визгами, нестройный хор. Трещали малые ладошки цыганят и шлепали подошвы об асфальт. Бадмаев оглянулся. Толпа цыганок, окружив какую-то районного масштаба шишку, выхлопывала и вытоптывала свою плату за концерт. Чукалин все еще стоял, беседовал. Без десяти пятнадцать.
…Отец Евгена шел по коридору: настенные часы на арке показывали три часа. Второй этаж, на двери кабинета цифра «двадцать». У кабинета переминалась с ноги на ногу, иссохшая, в годах, с морщинистым лицом цыганка.
– Спеши, деду… там тебя ждут, – она открыла дверь и подтолкнула Василия во внутрь.
Чукалин ошарашено шагнул к столу. Спиной к нему сидела дюжая цыганка. Не обернувшись, хрипато зашипела:
– Садись, касатик.
– Ты что здесь делаешь, мату? – Чукалин сел напротив, портфель шлепнул на стол. – А где Валерий Афанасьевич?
– В обкоме. Не узнаешь?
Чукалин всмотрелся. Спросил в изумлении:
– Бад… Бад… маев?
– Я, Василь Яковлевич, я. Дурацкий, вынужденный маскарад.
– Что с Евгеном?! У меня в доме безвылазно торчат две держиморды. Сказали, что Евген преступник, в розыске…Анна вторые сутки на уколах – сердце.
– Не только на него облава, как видишь, и на меня, Василь Яковлевич.
Из-за двери в коридоре фальцетно взвился сипатый говорок:
– Дай погадаю, миленький, всю правду расскажу. Куда бежишь, подожди!
– Да отвяжись, нечистая сила, – раскатисто рыкнул властный бас. – Кто вас сюда пустил?!
Бадмаев взял руку Чукалина встал всматриваться в ладонь. Дверь распахнулась. Вошел здоровый, под притолоку, румяно-круглолицый молодец – зам. министра, великий Николай Золотарев (девять пудов элитно сельского замеса).
– И здесь эти кикиморы? Здорово Василь Яковлевич, ты что тут влипнул в ворожбу?
– Вцепилась и не отпускает – дернул плечами Чукалин. Дрожало на сером, измученном лице виноватая улыбка.