– Хреново выглядишь, – озаботился Золотарев– уборку закончим – спровадим в санаторий. А где Валерий Афансаьевич?
– Вызвали в обком.
– А черт… тут куча дел к нему. А с этими – щас вызову милицию.
– Зачем милицию, начальник? Да что мы тебе сделали? Копейки нашим деткам жалко, да?! Дай хоть на хлебушек детишкам, сам кушаешь в три пуза… дай, гладенький! Ну, дай детишкам денежку, – ворвалась из коридора, прянула к столу седая фурия, цепляясь за рукав Золотарева, сверкая грозной чернотой глазищ.
– Тьфу! На! – Дернулся к выходу рассвирепевший зам. Швырнул в протянутую цепкую ладонь горсть мелочи. Захлопнул дверь.
– Скорее, Князь, ой будет плохо! – Земфира ринулась вослед ушедшему. За окнами внизу вспухали визги, вопли цыганок и детей:
– Ты что ли зверь, да? Ребенка моего ударил?! Стой басурман! Милиция! Ребенка убива-ю-ют!
Бадмаев, наклонившись к лицу Чукалина, вышептывал с колдовской, властной силой:
– У нас секунды, Василь Яковлевич. Дай телефон Ивана Пономарева.
– Я же не помню…
– Он здесь, в портфеле, в записной.
– А черт… действительно…
Дрожащими руками Чукалин расстегнул портфель, достал записную книжку.
Внизу вой, визг и вопли сверлили уши.
– Вот, запиши.
– Читай.
– 338-46-17. Зачем тебе Иван?
– Все объяснит Евген. Он будет у вас ночью.
– Ни в коем случае! Схватят!
– Не бойся за него, отец Василий. Евгений у тебя кристально чист, хороший воин. Запомни, Василь Яковлевич: к ночи почувствуете что-либо не так вокруг – наденьте на голову кастрюли.
– Чего, чего?
– На голову – кастрюлю себе с женой.
– А может и сковороду на задницу?
– Лучше на сердце и на печень, – поморщилась, поправила «цыганка». – До встречи.
Бадмаев вымахнул из кабинета. Схватил Земфиру за руку. Они сбежали с лестницы на первый этаж, свернули в вестибюль. Там кипела свара: толпа цыганок, вцепившись в разъяренного, потрепанного филера, визжала, волокла наружу:
– Ребенка чуть не убил, теперь хочешь удрать?!
Бадмаев и Земфира втиснулись в цыганский клубок. Земфира ввинтилась в бабий гвалт свирепым, воющим сопрано:
– Чавелы! Хватит. Идем в милицию – напишем заявление – хотел убить ребенка, у нас здесь не Америка, здесь родная Се-Се-Ерия! Скажи свою фамилию!
– Пош-ош-ла ты, стер-р-ва! – Свекольно бурый и потрепанный страж опрометью рванулся по лестнице на второй этаж. Дернул на себя дверь двадцатого кабинета. Увидел за столом Чукалина. Один. Подавлен, вне себя. Смиряя неистовое облечение в груди, «следак» спросил:
– Простите, а где Валерий Афанасьевич?
– Сказали, вызвали в обком. Он пригласил меня на пятнадцать. А вы не знаете, когда он будет? Сижу как на иголках, жена больная.
– Если б знал! Самому позарез. Но теперь уж вряд ли вернется. В обкоме воду в ступе толкут с толком, с расстановкой, не меньше двух часов. Мой вам совет: не тратьте время, возвращайтесь.
– Пожалуй, вы правы. Эх-хе-е.
– Всего хорошего.
Бадмаев поспешал в толпе цыганок. Шли к Дому Пионеров.
Он поднял кирпич, лежащий в сквере у туалета, вошел с Земфирой в женское отделение. Таборницы остались сторожить снаружи. Он сдернул с себя юбку, кофту, остался в брюках и рубахе. Обертывая цыганским тряпьем кирпич, заметил сожаление в цыганском взгляде.
– Нельзя, Земфира. Так безопаснее для вас.
Бросил увесистсый куль в очко сортира. Там булькнуло.
– Спасибо, глазастая. Едва ль больше увидимся.
– Прощай, соколик-Князь. Не хочешь намекнуть, зачем мы это делали?
– Вам будет спокойнее без намека. Могу сказать одно: ты помогла сегодня отдалить во времени беду для всей страны. Она случится. Но, надеюсь, позже.
– Когда улягусь помирать – скажу себе: Земфира, ты помогла святому Князю. Так значит, не напрасно коптила жизнь.
– Прими мою расплату, мать. Сегодня же снимитесь табором и уезжайте. Я знаю место, где вы стоите: там много пней и слезной чистоты родник.
– Ты там бывал?
– Ночью туда нагрянет безжалостная стая.
– Э-э, Князь-соколик, милиции мы не боимся. Она увязнет в таборе, как…
– Милиции не будет. Там сцепятся другие силы. Менты у них на привязи, как шавка на цепи у мясника.
– Всем табором кланяемся за весть. Она у тебя как хина горькая, но такая же полезная. Подари еще минуту, Князь. Евреев и нас, цыган, все презирают. Нас никто не любит. Но чем мы виноваты, если нас сотворил такими Господь? И нас уже не переделать. Скажи мне светлый: а почему ты не как все? Ты нами не побрезговал. У тебя нет злости к нам. Почему?