– Сама же и ответила на свой вопрос.
– Когда?
– Когда сказала: нас с тем парнем выковал один кузнец.
– Не сердись на мою глупость: я не пойму.
– За что булату презирать огонь и молот, ледяную воду? Когда он был сырой и рыхлой железякой, негодной ни на что, огонь калил, нещадно жег его. Молот расплющивал и складывал вдвойне и снова бил, так бил, что отлетал весь шкурный шлак. В воде каленая, избитая поковка стонала и шипела в муках остывания. Потом когда она стала булатом, и он обрел незатупляемость в сражениях, зачем булату презирать тех, кто помогал все это обрести: огонь, и молот, ледяную воду? Так презирают слизняки. Из них не получается булата.
– Ой, Князь…тебе бы стать бароном всех цыган на свете! Тогда мы, может быть, и переделались. Прощай.
Евген с впечатанным в память телефоном (338-46-17) чуть приоткрыл дверь директорского кабинета. Уперся взглядом в субтильно-вылизанный силуэт за директорским столом: при пиджаке, белой рубашке, пестром галстучке. Силуэт писал. Он приподнял голову, глянул в окно и аккуратненько застенчиво покашлял в кулачок.
Евген опознал сидящего. В сознании встревожно встопорщилась опасность: а этот здесь каким макаром? Директор Дома учителя – Владлен Михайлович Белик-Бердюков неведомой силой перенесен был в директорское кресло Дома Пионеров. Белибердюк (так нарекли Владлена студиозы из драмкружка Красницкого при Доме учителя) был столь стерильно вежлив и обходительно застенчив, что среди кружковцев о нем ходила идиотская, но жутко вероятная байка. Однажды в турпоходе педагогов по Черноморью, отстав от группы, он изучал, сомлев в восторге, объемистое каменное вымя, лобок и мощный зад у скифской бабы. Но при наклоне не удержал в себе и выпустил трескучий нонсенс. Перепугавшись гнева бабы и выводов партийного бюро по жалобе её, стал умолять бабищу простить его. Но та, набычившись, каменно молчала, как и положено. Раздавленный конфузом и непрощенный, он канул в обморок. И педагогом пришлось нести Бели-Бердюковские мощи на себе – пока их не подобрала на привале машина «Скорой помощи».
Евген нередко приходил к Красницкому в драмкружок, сопровождая на репетиции цветущие телеса четверокурсницы Ларисы Гамаюн. С которой у него тянулся с перерывами, изящно платонически, эфирно-ароматный флирт (на большее, хоть плачь, не доставало времени, хотя закатывала тихие истерики Лариса, домогаясь «углубления» контактов). Сопроводив Ларису, случалось, и просиживал в зале часть репетиции, все время, ощущая бессильно-гневную эманацию Владлена, служившего Красницкому бессменным помощником режиссера. Его доводили до истерически-бесплодного катарсиса скифские прелести Ларисы. Но там была неодолимая для куртуазности Владлена преграда – все эти прелести охранял бритвенно-острый язык ее.
– Вы не подскажете, где Котов? – спросил Евген Белик-Бердюкова, просунув голову в дверь.
– Он в отпуске. Я временно вместо него, так сказать по-совместительству. А вам, простите, зачем Игорь Петрович? Могу я заменить его?
– В принципе можете. Но мне неловко обременять вас, Владлен Михайлович.
– Да что вы, что вы! Входите. Мы знакомы?
– В какой-то степени. Кто в городе не знает блистательного ассистента и сорежиссера драмкружка, ваши, с Красницким, нетленные спектакли «Кокон», «Иркутская история».
Он шел к столу самим собой, отбросив соответствие гриму и облику доцента.
– Так редко встретишь в наше время ценителя хорошей режиссуры… как величать вас?
– Доцент Бердюков-Белик.
– Простите… как?
– Бердюков – Белик.
– Вы шутите?
– Вот уж не думал Владлен Михайлович, что вас, конструктора сценических мистерий, обманет мой примитивный макияж.
– Чу… Чукалин?
– Конечно же. Тот самый, бандит во Всесоюзном розыске.
– Что вам… угодно?
– Мне надо позвонить. Один звонок. Междугородка. Вот оплата.
Он положил на стол перед Владленом пять десяток – почти полмесячную его зарплату. С холодным любопытством наблюдал, как буйно и нещадно схлестываются на Белик-Бердюковском лице несовместимости страстей: давнишняя обида, жадность, скулящее достоинство, испуг.
Смотреть на это было тяжело. Евген решил помочь.
– Владлен Михайлович, давно хотел излить вам искреннее сожаление: самым бесстыдно-плотским моим контактом с Ларисой Гамаюн было хождение с ней под руку. Для большего мы не созрели. И я частенько думал: какая горькая нелепость. Мне это помешало войти в контакт с изящным дарованьем мастера, то бишь с вами. Ваш интеллект просто выпирал из режиссуры.
– Пожалуйста, звоните, – растаял и потек Владлен, – оплата не нужна, звонок за счет Дома Пионеров.