– Как вас благодарить?
– Вам с телефоном нужен тет-а-тет?
– Мне, право, так неловко…
– Я выхожу на десять минут. Вам хватит?
– Вполне. – Владлен пошел к дверям.
– Владлен Михайлович, – поймал Евген и.о. директора у самой двери, – я сознаю мучение вашей души: преступник безнаказанно эксплуатирует пионерский телефон. Я вас не осужу, если оповестите органы об этой наглости.
– Может хватит хамить? – Во Владлене взрезали уже вызревший сексотный фурункул.
– Увы, Владлен Михайлович,почти вся се ля ви такая хамская.
Дверь с треском захлопнулась. Евген набрал междугородку, ответили:
– Семнадцатая. Откуда звоните?
– Дворец Пионеров. 272 436.
– Ваш заказ.
– Москва. Триста тридцать восемь сорок шесть семнадцать. Огромная к вам просьбе девица – красавица.
– Что, так заметно? – скокетничала трубка.
– Почти ослеп от вашего сияния... Разговор сверх срочный. Пришлите тройной счет. За срочность.
– Постараюсь.
«Ты постарайся, золотко!!!».
Через минуту затрезвонил телефон. В трубке возник глуховатый, усталый голос:
– Пономарев.
– Дядь Вань… «Не бздеть, душой и телом не хилять, торчать как палка у грузина» – я помню до сих пор. И следую Аргунскому завету.
– Женька?!
– Я.
– Ты…как меня нашел?! – сталистое, плохо скрытое изумление, замешенное на отторжении, звенело в голосе генерала.
– Вы дали телефон отцу.
– Какой?
– 338-46-17
– И ты продиктовал его телефонистке?
– Семнадцатой. Я что-нибудь не так?
– Дела-а-а. Ну ладно. До нас дошло, что ты умудрился поднять столько пыли… с красной юшкой. Здесь от нее спец. чих стоит. Ты где?
– Дом Пионеров. Соединяла семнадцатая.
– Учту. Выкладывай.
– Вы дважды предлагали Аверьяну Станиславовичу…
– Дальше.
– Он согласен. А мне не предложите?
Пауза была долгой.
– Обсудим. Где и когда?
– Сегодня в полночь. Пеньжайка. Вы там были.
– Маловато времени.
– Прошу учесть: чих с красной юшкой теперь здесь, кажется, двойной или тройной.
– Ну, ты даешь…копнильщик хренов! Вразнос,что ли, пошел?
– Пошли – они. Мне отвечать прищлось. Так уж сложилось.
– Привет отцу. До встречи.
Чукалин положил трубку. Свинцовая усталость заползала в душу. Пол дела сделано. Вторая половина дела просматривалась смутно: ночная встреча с Аверьяном и Пономаревым на «пеньжайке». После которой должна начаться иная жизнь. Какая? Во всяком случае – не волка, бегающего от собак. Этим сыт по горло. За что его гоняют? Терпеть все это дальше, опять петлять в постыдном драпе? Есть ведь предел терпенью.
Накопленное напряжение переплавлялось в тяжелый, жгучий ком бойцовской ярости.
Среда обитания, в которую вплавило Евгена, все явственней набухала опасностью. И концентрация ее сгущалась. По следу мчались гончей рысью четверо оповещенных Владленом. На эффективный драп от них оставалось две-три минуты.
«Значит опять в бега… собственно, не много ли чести? Загонщики, по логике, должны же испытать весь смак поимки дичи…низ-з-з-зя-я-а-а-а отказывать им в этом удовольствии!»
Чукалин огляделся. Освобождая место, придвинул к стенам стулья, убрал от директорского стола в угол журнальный столик. Сел в кресло, закинул ногу на ногу.
…Погоня ворвалась в кабинет через минуту: в руках дубинки, пистолеты. Переводили дух четверо распаренных оперативника, в чьих головах и памяти пульсировало размноженное фото бандита, который уконтрапупил четыре дня назад самого «Бульдога».
Задравши ногу на ногу торчал из кресла в кабинете очкастый тип…чья физия, хоть плачь, не походила на фото-ориентировку.
– Кто к нам прише-о-ол! – напевным, маслянистым басом истек очкарик – родимая милиция!.
– Вот этот, что ли? – Оторопело, обернулся к Белик-Бердюкову старший. Маячила за спинами бойцов мордашка и.о. дир-Владлена. Смешался на ней причудливый коктейль страстей: от вожделения – до страха: «Что счас бу-у-дет!».
– Он самый. Учтите, он в гриме!
– Да-да, тот самый, и моя морда в гриме, лейтенант, – с развязным хамством подтвердил сидящий.
– Фамилия! – взревел старшой.
– Он разве не сказал? Бандит Чукалин.
– Сними очки!
– Да что вы так орете, херр лейтенант? Подобным образом орет ишак при случке в караван-сарае. Но вы же в Доме Пионеров, постыдитесь.
– Лежать, ублюдок! На пол, мордой вниз! – Боевика трясло.
Студент опустился на колени, лег вниз лицом, забросил руки за спину. Сказал:
– Теперь я слышу речь не ишака, но мужа. А то – сними очки… потом трусы прикажете спустить…так и в стриптиз удариться недолго. Служивые, вы, случаем, не педерасты?