Он написал Маршалу покаянное, слезой закапанное отречение от своей «злобной клеветы». И сжег публично все свои «антисемитские творения».
После чего был приглашен на рандеву с Маршалом.
В тенистом закоулке собственной оранжереи Маршал спросил у Форда:
– Ты повторишь мне здесь про то, что написал?
– Да, я готов – ответил скукоженый, как нашкодивший щенок, Генри.
– Ну, начинай.
– Я повторяю…
– А что ты сверху? Я не люблю, когда про свою глупость излагают сверху. Ты… опустись, мне будет так удобней.
И ощутивший на себе нещадное могущество Кагала, владыка фабрик и заводов, кормилец сотен тысяч на всем мире стал опускаться на колени, уткнувшись взглядом в землю перекипая в тоскливом отвращении к себе. Он процитировал свое покаянное письмо почти на половину, когда почуял: на голову, на плечи льет теплая, вонючая струя.
И задохнулся в омерзении – его прицельно, деловито обссыкали. Так метит придорожный камень вожак кобель, обозначая территорию своих владений.
– Не слышу твоего сладкого голоса, – сказал Маршал, закончив процедуру метки и застегнув ширинку. И тля, мокрица, Генри, умяв и задавив в себе звериный рык, продолжил и закончил покаяние. Уже не в силах сдерживать себя, он зарыдал.
– Ну, таки дело сделано. Теперь иди, – сказал Маршал, – будешь вносить в нашу казну десять процентов. За этим проследит банкир фон Шанц. Возьмешь его к себе самым толстым членом Наблюдательного Совета.
Молва о превращении Форда в писсуар Маршала запущена была агентами Сиона в финасово-промышленный бомонд Европы – в назидание для будущих козлов и потсов, намеренных бодаться со всемирной паутиной. И Троцкий, женатый на Седовой (дочь Животовского, спаянного делами и родственной кровью с Варбургами и Шиффом), похохатывая, плотоядно щурясь, пересказал случившееся в доверенном кругу. Куда уже впустили Сталина – для наблюдения за поведением кавказца.
Спустя семь лет Форд ликвидировал в Правлении агентов Маршала. И, окружив себя тройным кольцом проверенной охраны, дал волю своей мести. Во все его владения Европы впрыскивались им печатные сперматозоиды юдофобства. Он выпустил вторую книгу «Вечный жид». Ее переиздали двадцать девять раз и миллионы экземпляров ненависти к сионизму засеяли мозги и Гитлера и Гимлера, и Розенберга – уже взрыхленные «Протоколами сионских мудрецов». Но все это потом.
– Так вы там были на заседании ЦИКа? – Напомнил о себе Ежосиф, изнемогая в тяжкой тишине, накрывшей погребальною плитой утробу кубрика.
– Конечно, был.
– И что… сказали? Ильич и прочие… вожди, прошу прощения, попадают под три статьи УК № 51,100 и 108 – за шпионаж и предательство.
– Ты политический дурак и недоносок, комиссар, тебе надо лечиться и учить азы. Со временем поймешь, что революцию не делают в белых перчатках.
– Вы что-нибудь сказали на том ВЦИКе, товарищ Сталин?
– Что я сказал тогда на ВЦИКе… Я им тогда сказал: «Я удивляюсь тупоумию некоторых чистоплюев».
Уже все досконально знавший о сионисткой оккупации Европы, о душе из мочи над Фордом, он, Джугашвили, ощущая цепенеющим хребтом неодолимую и хищную всевластность иудейства в мире, сказал тогда с гортанным клекотом тифлисца, придурковатого и примитивного боевика, без памяти влюбленного в вождей:
– Здесь раскудахтались про марки из Германии и упрекают Ильича и Льва Давыдовича… я удивляясь такому тупоумию некоторых политических чистоплюев… если бы не эти марки – вы бы не кушали вот здесь, в Кремле, каспийских осетров, икру и ананасы! Вместо закупленных на эти марки тачанок, пулеметов, бронепоездов, которыми крепко бьем белую сволочь, она бы наградила вас могильными крестами и веревками. А так же – Сибирью и Колымой! Поэтому я предлагаю, вместо того, чтобы плевать в колодец, откуда воду пьешь, с коммунистическим презрением плюнуть в морды этим Малькальмам, Сиссонам с их гнусною писулькой! И не советую здесь подрывать свинячьей мордой корни дуба, с которого ешь желуди!
Утихомиривая дрожь возбуждения в себе, он сел, метнув игольчато короткий взгляд на лица трех вождей. Целебным, благодатным жаром обдало сердце: глаза трехглавой гидры – Бронштейна, Бланка, Опфельбаума оттаивали удовольствием и одобрением, тифлисец вмазал всем десятку. И заслужил свой пропуск с политической галерки – в партер, на первые ряды.
Но нужно было соответствовать, наращивать доверие, кровяня руки, память, совесть. Он подписал Закон об антисемизме, копя в себе тигровую месть за изнасилованную совесть – расстрельный Молох перемалывал славян и прочих гоев за слово «жид», за анекдот или отсутствие холуйства к Мойше или Абраму. Он, вместе с Свердловым, Троцким, заполнял могилы и ГУЛАГ казачеством, спуская в мясорубку к Филину, Когану, Берману, Раппопорту почти одних славян: за гнусь и бред доносов, за пуд припрятанный на черный день (хотя уже чернее было некуда) пшеницы. Попутно, едва приметным ползучим кадровым гамбитом, он обставлял себя предельно родственным по духу частоколом из полит – фигур. Готовил продвижение в ферзи для нескольких, проверенных делами «пешек».