Под наблюдением Сиона вершилась ювелирная, смертно– опасная работа: выжить, набраться сил, восстать.
– «Я удивляюсь тупоумию некоторых чистоплюев…» – вы так сказали членам ВЦИК?! – Дозрел и рухнул в преисподнюю Ежосиф. На дне ее ощериалась клыками суть революции. Осыпались с груди медали, ордена, награды, полученные за костоломную работу с «врагами народа и «предателями революции», за перебитые хребты, за выбитые зубы, ребра, за молчаливо вопиющие от мук допросные листы с признанием «чистосердечной вины».
Все это брякалось о пол, преобразуясь в кровянистый, кишащий трупными червями, прах. Снижался с облачных высот рев медных труб, зовущий в «Интернационал», к «Свободе, Равенству и Братству», преобразуясь в сортирный и зловонный треск. Кумач знамен и транспарантов синюшно расползался в клочья, те опадали гнилостной и склизкой прелью.
Ежосиф, выгнув спину, завыл. Изо рта пузырилась пена, зрачки, ушедшие под лоб, освободили полушария белков и маска бывшего наркома, кривляясь перед Верховным троном, отсверкивала гипсовыми бельмами слепца.
Он, Джугашвили – Сталин насмотрелся до блевотины таких идейных воронов – сычей разрухи. Они, освоившие акты истребления, приемы палачей, свирепо не желали иного – мирного занятия. Их втаскивали в НЭП, на фабрики, заводы, пытались обучить письму, строительству, торговле. Но левополушарные мозги, отринув в бешенстве процессы сотворения быта, сбивались с Ладо-ритма, карежились и протухали в черепных коробках, толкая к суициду двуногое и фанатичное, хлебнувшее кровей зверье.
– Иди к себе, шакал, – устало сказал Ежосифу Верховный силуэт. В иссиня-антрацитовом скоплении переигравшего всех тифлиского Гроссмейстера рубиновым огнем мигали теперь цифры: 1921–1953.
Дух бренного Ежова, расстрелянного в 41-м, отлипнул от судейской плоти Иосифа и освободил ее. Испуганно метнулся прочь к своей могиле – запущенной, поросшей бурьяном. Поджаренной нещадной и циничной вестью о вождях, Дух просочился в гроб с останками наркома.
И высохший, обляпанный пергаментными клочьями скелет, задергался, загрохотал костями.
Глухой, глубинный хряск о крышку гроба спугнул с могилы всклоченного пса: разбуженный подземным треском, он взвыл и бешеным аллюром ринулся во тьму, врезаясь с хрустом в заросли крапивы.
…Недир взахлеб дышал. Гибрид из бывшего наркома и Иосифа распался за спиной. Свихнувшийся от правды Дух чекиста исчез, очистив плоть врага. Да, тот, кто сзади, держащий плеть и сыромяную петлю на шее – враг. Но свой. Он предсказуем и единокровен.
Исчез и Сталин. Над троном – вновь привычный сгусток мрака, субстанция Верховной, планетарной власти. Жизнь продолжалась… пусть это – смрадная и грозная игра, навязанная третейским Князем, но это жизнь. В которой предстоит еще доказывать свою полезность.
– Вы мне позволите продолжить персональную защиту, Князь?
– Запрет и позволение за твоей спиной. – Темнейший князь, отринув облик Сталина, заметно сдал в оттенке – скопление тьмы над троном явно осветлялось.
– Вы мне позволите, ваше Первосвященство?
– Тебе… позволено (И этот, кажется, пока что в ступоре).
– Я продолжаю. Конец 20-х. Россия – полупадаль. В ГУЛАГ запрессовали миллионы отборных гоев, они живут в режиме выживания, безгласные скоты в загонах Социнтерна. Командная верхушка армии – конечно наша, ее родня предусмотрительно вся за кордоном. У Якира – в Бессарабии, у Путны, Уборевича – в Литве, у Фельдмана – в Бразилии и Аргентине, у Эйдмана – в Прибалтике и США, у Тухачевского – в Германии.
От Каспия и до Манчжурии в пустых крестьянских закромах шныряют мыши. От голода в 23-м мы поимели три миллиона жмуриков. Уже готовили славянам трупоедство 33-го. В тотальной коллективизации царит неуправляемый бардак, крестьян сгоняют в колхозные скотобазы, единой, многомиллионной барантой. Идут аресты и расстрелы за восстание: за 23-29-й годы закопаны шестьсот двенадцать тысяч трупов. Рыков, Чернов, Бухарин, Ягода, Крестинский, Троцкий, Тухачевский наращивают связи с Дойчланд – с Интернационалом из нашего АЛИТа, с финансово-германским капиталом Варбургов и Круппов. И мы готовим вновь междоусобную войну арийцев.