Внизу среди фелюг, среди невольничьих голов хищно набрякла суть и смак всего поселения: ныряльщики добывали из мутных глубин ракушку. Шел месяц отлова гигантских моллюсков. В эту пору истерично-радужным перламутром расцветали изнутри створки самок. Их разводили неподалеку в сетчатых, непроточных затонах, подкармливая размолотой кашицей из маиса, ила, замешенных на человечьей крови. Ее цедили из вен рабов-мужчин, чьи жены обихаживали плантации.
…Все эту панораму разом охватил, осмыслил прародитель, бог Энки. Приземлялся, целясь вкрадчиво свистящим соплом своего Shem в бурую вершину холма, что блекло-желтым гигантским чирьем вспухал подле городища.
Внизу, в пятистах локтях, панически узрев свистящую тарелку бога, обмирало и рушилось плашмя на землю людское скопище – рабы вперемешку с надсмотрщиками.
Из распахнувшися ворот дворца Ича вылетела колесница, запряженная квадригой белых жеребцов. Глава фазенды и всех поселений опрометью спешил к садящемуся на холме аппарату: спускались боги с неба к людям едва ли чаще раза в три-четыре года.
Сдвинулся и утонул в корпусе Shem овальный люк. Энки шагнул в свирепый зной, ступил на выжженный песок. Накинул серебристый капюшон на голову и застегнул до шеи молнию застежки термокомбинезона, хранившего прохладу тела.
От подножия холма, оставив жеребцов внизу, скачками несся вверх по склону чернобородый предводитель поселения.
Короткая, выше колен туника с золотым шитьем плескалась на вспухавших бедрах.
Энки с сосущим сердце любопытством окинул взглядом поджарую плоть Хомо-гибрида, легко бегущую к вершине. К нему неслась закваска, дрожжи человечества. Ич одолел подъем и рухнул на колени, уткнувши голову в песок. С могучим шорохом гоняли легкие био-мутанта полуденный, наднильский зной, вздымались плечи и спина. Энки оценивал творение свое: кремнисто-крепок и вынослив до сих пор, неимоверно плодовит. Вцепились хищными рефлексами в туземно-рыхлые сообщества племен его сородичи по крови, живя средь них диаспорами отщепенцев, не смешиваясь, не сливаясь, брезгливо отторгая обычаи и нравы местных аборигенов.
Захлебываясь благоговением, грассируя, забормотал правитель, уткнувшись лбом в каленый прах земли – как требовал незыблемо обряд общения с богами.
– Мой бог Энлиль! Твой верный раб в восторге! Ты одарил нас всех прибытием с небес! Да будут дни твои налиты наслаждением, да будет…
Энки запустил зачехленные скафандровой перчаткой пальцы в курчавую, присоленную сединой, шевелюру Ича. Подернул вверх податливую голову. Запрокинулась, открылась перед ним смугляво-горбоносое лицо в росяной капели. Сочно пламенела в завитках бороды корраловость губищ. Проворными мышатами шмыгали зрачки косящих разноцветный глаз: один уперся в лоб Энки, второй обследовал «тарелку». В глазах Адама полыхнул испуг. Его сменило разочарование:
– Архонт Энки?!
– Ах, ох! – с протяжной едкостью озвучился бог. – Ты ожидал, что к вам прибудет небожитель бог хвалить и раздавать подарки. Но распознал, что здесь всего лишь брат его, который прибыл покарать тебя.
– За что карать изделие свое тому, кто сотворил его?
– Так ты еще об этом помнишь? Но к делу. Кто изобрел единую замену всем вещам? Кто раздувал никчемность дряни до ценности незаменимых: еды, воды, жилища, одежды и оружия? Кто сделал мерой всего этого ракушку?!
Размерено и жестко спрашивал бог, отбросив церемонию визита. Взбухал брезгливым гневом владыка всей земли. И перепугано обмякнув волей, сломался, сдал первоисточник Ич:
– Вы спрашиваете, кто… Энлиль, мой прародитель!
– Он предложил навязать на торжищах аборигенам ракушку-деньги?
– Да чтоб я сдох: я выполнил его приказ. Но отчего ваш гнев, Владыка? Нам так удобно стало, даже последние из моего клана разбухли от богатств. Сих, Енос, Каинан, Маллелион, Иарет, Енох – всем хорошо живется. А Мафусаил и Ламех, от коего рожден Ной – Атрахасис, живут не просто хорошо! Как только наш Энлиль, благослови его Создатель, привнес в торги ракушку, нам всем стало некуда девать богатства: рабы и скот, оружие, одежда… И мы их забираем не мечом, не льем уж столько драгоценной крови, они нам сами отдают свои богатства за ракушку. И что в этом плохого мой господин? Племена Хабиру множатся бессчетно…
«И скоро ваш ненасытный жор не сможет утолить вся планета», – с угрюмою тоской домыслил перспективу человечества Энки. Сказал:
– Мне есть за что карать тебя. Вам с Евою вдвоем после Эдема запрещено под страхом смерти произносить вслух имя бога, прародителя Энлиля. Но ты не только произносишь, а пачкаешь его, и пачкаешь открыто.