Генерал оставил, скорее всего, для проформы, телефон каких-то третьих лиц, через которых можно было когда-нибудь, при случае, и если повезет, достать его звонком. И испарился в небытие. Тогда и стал рождаться в казахе последний, практически нереальный замысел.
Но он обрел реальные черты в командировке сюда, в Гудермес. Где свалилась на него задача: поймать студента – зверя, вундеркинда, по совместительству Исуса.
– А зря ты ко мне с душою нараспашку – вдруг жестко, холодно ошарашил Гульбаев – со мной осечка вышла. Разговор с тобой продолжим в другом месте. Там и ответишь на всё, что меня интересует.
– Ну и сукин ты сын! – не смог скрыть Прохоров изумленной и гадливой ярости.
– Перекантуешься в компании стариков Чукалиных. Марш в дом. И носа не высовывать – Домбаев может отстрелить, за ним не заржавеет. Да, кстати…в случае чего, наденьте на голову кастрюли и ложитесь на пол. Старикам об этом тоже скажи.
– В каком таком случае?
– Ты все слышал. Марш в дом.
Евген разделся у приметного в ночи куста. Сложил под него одежду и сумку, присыпал их жухлым прошлогодним листом.
Ночь, перевалившая за половину, накрыла пригородное поле черным покрывалом. Луна, проглядывая ненадолго через дыры кромешных туч, пятнала поле шафранно-смутными заплатками. Они ползли по степи. Чукалин шел вдоль русла арыка к совхозным домам. Внизу чуть слышно всплескивала влага в илистом русле.
«Презент тебе от совхозчан» – всплеснулась мысль и в Евгене, разнежено мелькнула благодарность к ситуации – арык не чищен был с весны.
Не доходя с полсотни метров до окраины поселка, он выцелили и ощутил первую засаду: в стерильное амбре полыни, чабреца, висевшего над кромешностью поля, вплелась струя, сплетенная из табака и страха. Его здесь ждали и боялись: оперативные ориентировки и инструктаж наружникам, рассаженным в засады, лепили из беглого студента неуловимого супермена – зверя, который прет на рожен, ломает кости всем, стоящим на его пути. В которого нельзя было стрелять.
ГЛАВА 59
Не помнил Ич-Адам, когда так истязал себя, любимого, чья плоть несла в себе наследие богов.
С утра он встал на колени близ дворца Энлиля. Расчетливо и умно встал: на солнцепеке, смиренно чураясь тени от кокосовой, полузасохшей пальмы. Запряженная четверкой белых жеребцов, колесница его изнывала и томилась сзади, в рощице, в трехстах локтях.
Торчала из песка коленопреклоненная фигура Ич-Адама в перекрестьи взглядов – кто бы ни бросил взор в пустыню или на берег Нила из дворца – он натыкался на умоляющую, стерильно-белую кляксу его тела на желтизне песка. Нефилим, будь они сыты и здоровы, конечно, заметили его. Но солнце, оторвавшись от горизонта, уже прожгло в небе половину пути до зенита, успело напитать тяжелым жаром всю пустыню, а к первочеловеку, согбенно вросшему в песок, пока никто не вышел.
Несмытой кислотой жгла, разъедала мозг Ич-Адама весть, коей облил вчера летающий урод. Накаркал таки кошко-ворон о сборах всего клана Архонта: безжалостно и сокрушительно обрывал зачем-то пребывание свое в дворце клан Владыки. Грузились в три «ID-GE-UL» всем самым ценным, покидая неприступное обиталище свое, по всем признакам – навсегда. Куда?! Зачем?!
Висло над всем Нилом, сгущалось что-то страшное, ибо вторые сутки не прерывался вой собак над длинной россыпью туземных поселений вдоль Нила, а полчища фаланг и скорпионов, пятная рябью сыпучесть барханов, сливаясь в черные шуршащие ручьи, ползли к реке.
Дворец Верховного и Всемогущего Владыки Энлиля кипел в невиданной еще суматохе. Холодным блеском вонзались в синеву небес и отливали серебром острия трех летучих глыб «ID-GE-UL» (высоко возносящиеся в небеса – шумер.) – в двухстах локтях от дворца. К ним подносили, подвозили, заталкивали внутрь поклажу. Цепь повозок и вереница рабов волокли по пескам к ракетам бесчисленность неведомых вещей.
Закончилась погрузка к вечеру, когда светило, истощив белёсую нещадность жара, зависло над Нилом красно-остывающим шаром. Лишь тогда, истекший потом, которого уже не осталось в теле, со стоном разминая схваченные судорогами икры, Ич-Адам увидел, как распахнулись главные ворота у дворца.
Ударило по сердцу, лизнуло жаркою волною счастье: в зловеще угольной квадриге стражников с A-PIN-KUR в руках, янтарным золотом блистал скафандр Властелина.
Над головами их скользнула черная, распластанная тень, сорвавшись с главной башни дворца, пронизывала воздух по ниспадающей дуге матерая, крючконосая тварь. Достигла пальмы рядом с Ич-Адамом, тяжко бухнулась на голый сук. Переступила, умащивая крылья на спине, брюзгливо, хрипло проскрипела: