– Проси… с собою взять.
– А как ты думаешь, зачем ему вонючий, мокрый шмат моего тела? – измученно прощупал Ич-Адам мотив мольбы к Архонту, которую подсказывал ворон.
– В тебе кровь властелина. И любовь к нему.
– Я знал такое и без тебя. Теперь захлопни клюв!
Когорта приближалась к Ич-Адаму. Он пал на землю и, извиваясь, пополз к ней навстречу.
Не поднимая головы, услышал: тяжелый хруст песка под грузными подошвами смолк. Над ним стоял Владыка всех земных царей.
– Чего ты хочешь? – с нетерпеливою досадой спросило Всевластие во плоти над головой.
– Не оставляй меня царь всех царей, – взмолился Ич-Адам, – возьми с собой.
– Зачем ты мне?
– Ай, каким рабом тебе буду!
– Мне их хватает.
– Хватает тех, кто служит под хлыстом и плетью. Но чтоб я сдох, при вас нет ни единого, в котором цветет и пахнет мой лотос обожания к вам, Владыка.
– В нем кровь анунаков, Архонт, – упал сверху с пальмы скрипучий аргумент горбоносой химеры, – как и во мне…
– Меня гнут к согласию два единокровных урода, которых сотворил такой же третий: мой брат. Так почему бы вам не попросить его?
– Возьми рабом своим, Владыка, – опять взмолился Ич-Адам – у вас появится слуга, в котором кипит священная брезгливость к брату твоему. Она в моей крови. Энки достоин лишь презренья, поскольку ненависть к нему нас с вами унижает.
Зависло долгое молчание.
– Ты все еще плодоносишь? – спросил вдруг бог.
– А как ви думаете, мой Властелин? За последний год туземки Хабиру и гиксосов, зачали от меня три дюжины отборных адамят… я мог бы сделать еще столько, но ви не представляете, какие вопли и скандалы мне пришлось вытерпеть от этой старой швабры Евы…
Его прервал, упав как лезвие на шею, приговор:
– Ты мне не нужен.
Ич истекал тоскливым страхом: процеженный сквозь мили усиливался слитный вой собак в селеньях. К нему подключились режущие визги шакалов в нильских тростниках.
– Но станешь нам полезен своим семенем, когда поселишься среди тех, кто выживет – закончил приговор Владыка.– Завтра к ночи ты должен быть у горы Килиманджаро.
– Туда три дня пути! – взвыл, ужаснул Ич-Адам.
– Захочешь жить, а не кормить собою рыб – успеешь. Поднимешься на склон. Один. Там стража. Проломишь цепь ее, достигнешь корабля.
– Корабля на склоне?! Ви так сказали или мне послышалось?
– Корабля на склоне. Возьми с собою кошку, – закончил бог.
– С котятами или без них, мой Машиах? Если с котятами, они меня обгадят по пути. И что я буду делать на горе такой вонючий и несчастный? – Адам стал плавиться в нахлынувшем потоке облегчения: Всевластный, Всемогущий засмеялся.
– Кошку железную. С веревкой в тридцать локтей, с узлами. Достигнешь корабля, поднимаешься на борт. К утру вы поплывете…
– Мой Властелин! – изнемогая в страхе, в невыполнимой дикости приказа корчился Ич-Адам. – Как я один взломаю стражу…куда мы поплывем на корабле по каменной горе?!
Адам осекся: когорта, кольцевавшая владыку, удалялась.
– Тебе помогут, – донеслось из-за спин.
– Ты будешь не один. – Присел, взмахнул антрацитом крыльев кошко-ворон на пальме. Поднялся в воздух – ты все еще стоишь? Гони коней!
Ворон улетал, как улетало время. Но не во дворец, где жил, – к горе Килиманджаро, которая прорывала горизонт зловещей краснотою снежной шапки.
И только тут настигло первочеловека: мир рушился. Успеть бы выскочить из-под обломков.
«Отринуть все, что нажито и напиталось роскошью комфорта, отрезать и отбросить родственные связи, уютный плеск Нильской воды и шорох камышей, телесный смак от случек с туземками, азарт и магию ракушечного хомута, в который он впряг скопища аборигенов – все это бросить?! И гнать, загнав три, иль четыре пары лошадей в пустыне, к какой-то, чтоб она трижды сдохла, горе Килиманджаро… с кораблем на склоне?! Чтоб по камням уплыть на нем?! И как вам нравится такой кошмар?! Да будь все проклято на этом свете, чтоб треснули глаза и вылезли кишки из задницы того, кто это видумал!»
Остервенело подвывая, топая ногами и плюясь, он замахал руками, подзывая колесницу. Собачий обостренный нюх подсказывал ему: все это надо делать. И чем скорей – тем дальше от своей могилы. Где почему-то кормят своим телом рыб.
Хрипели, роняли клочья желтой пены на щебень два черных жеребца, дрожали и подламывались их ноги.