В конце концов, исконно человечье оскорбление женщины «сучка» – нещадно оскорбит собаку, с ее невинной течкой, которая всего лишь тяга к продолжению рода, а не остервенелость стадного разврата. Бациллы коего прорвались к нам из генной матки Содома и Гоморры.
– Вы просветили нас о первом этапе. Каков второй? – спросил Евген. Остановил машину.
– Второй будут осуществлять другие. Мне неизвестна его суть. Его курируют высшие власти, нам нет туда доступа.
Чукалин вышел из машины и, обогнув ее, уткнулся лбом в холодное запыленное стекло: в неистовом возмездном кипении плавился разум воина кшатрия. Он сознавал бессмысленность словес и уговоров перед оскалившейся Пастью Геноцида, нацеленной на Родину арийцев. Здесь нужно было насмерть бить, ломать клыки и всаживать кол в глотку – иного Пасть не понимала.
Он отошел от машины, побрел в степь, пытаясь разглядеть приметы своего схорона. Луна, исчерпав световой лимит, упряталась за тучи.
Евген вполголоса окликнул тьму:
– Ты где, Карыч?
– Шагай вперед, упрешься, – скрипучий, хлесткий зов прорезал ночь. Гульбаев, дернувшись в машине, распахнул дверцу: опять тот голос?!
Евген, не зрением – скорей биолокацией, нацелившись в ночь, шел, ускоряя шаг. Спустя минуты перед ним сгустилась темнота, оформилась в мохнатый переплет ветвей. Из под него – ворчливый шип:
– Вы где так долго шлялись?
– Пардон, мусье, пардон, – сказал Чукалин. Пал на колени. Нашарив сумку и одежду под листвой, оделся. Достал из сумки размашистую массивность беркутячьего крыла, увенчанного цепким блеском пружинистого держака, и развернул крыло.
– Ну к, повернись ко мне своим крылячьим срамом, хрыч.
– Ты собираешься…приделать это мне?! – растерянно и стонуще проскрипел калека.
– Не дергайся.
Он уцепил за перья ворона, ощупал массивный костяной обрубок крыла, обросший роговицей кожи. Всадил его в тоннельчик держака на беркутячьем опахале, щелкнул тремя защелками. Ах мастер, умница таксодермистский меломан, Кузьмич – такое смастерить…как он сейчас один в пустынной гулкой необъятности ДК…
– Взмахни. Но осторожно, – велел застывшему в испуганном благоговении хищнику Евген.
– Я не летал три года… семь месяцев… двенадцать дней – выстонал мутант.
– Пора учиться заново.
Евген ощутил прохладный веерный мазок ночного воздуха по лицу. Потом еще один: вполсилы, слабым махом пустил в дело крыла кошко-ворон.
– Стоп! – Чукалин пощупал крепления, соединявшие крыло с обрубком.
– Держит. Летать, скорее всего, не сможешь. Но для парения ты готов, небо к твоим услугам. Будешь парить часами с любого дерева. На дерево и станешь опускаться, дожидаясь своего ветра. Кого-нибудь схарчить, когда проголодаешься – не выйдет. Захочешь жрать – накормят дома. Туда, на яблоню к отцу и возвращайся, расскажешь, что мы живы и здоровы.
В груди у ворона хрипящим посвистом кипело жалкое клохтанье.
– Что за концерт? – нетерпеливо оборвал Чукалин.
– Арр-р-р-хо-онт… да будет вечной твоя жизнь… я твой раб, – оформил клекот в словесную молитву патриарх гибридов. Чем я отплачу царю царей?
– Два страшных, но непременнейших условия.
– Я их исполню, даже ценою своей жизни.
– Во-первых, ты перестанешь сквернословить при моей матери, графине Чесменской и будешь величать ее «Ваше сиятельство».
– С великим счастьем, царь!
– И, во-вторых, ты станешь подпускать к несушкам Янычара. Ты, старый хрен, давно уж евнух при курятнике, а Янычару не даешь, как следует, исполнить долг перед несушками. Яиц почти не стало в доме!
– Но этот наглый тип готов с них не слезать часами! – взвыла неодолимость ревности в гибриде.
– Молчать.
– Я повинуюсь. – Страдальческая мука исторглась из утробы падишаха.
– Цепляйся, – велел Чукалин. И ощутив сталисто-осторожный хват когтей на руке, поднял ее над головой. Они побежали к машине. Евген втолковывал наезднику:
– Уцепишься на крыше за антенну. Я разгоню машину, и ты поднимешься пернатым планером. И возвращайся поскорей домой. Да… извинись перед казахом, ты напугал его, бандит, своей, сугубо матерной частушкой, и он врубил свой «Градиент-4».
…Гульбаев с Прохоровым изнывали, переминаясь у машины. Утекали драгоценные минуты, неотвратимо пожирая благополучие их побега.
Из степи выбежал громоздкий силуэт Чукалина. Над головой его, размашисто распялившись, ворочало крылами чудище. Прочистив хриплым кашлем глотку, оно исторгло: