– Хочешь, чтобы рвануло… как в Гражданской?
– Кто вы такие, чтобы за вас теперь лить кровь?
– Найдутся те, кого и мы поднимем. Не забывай, что при Хруще и казахстанской целине страна впервые досыта наелась хлеба. Впервые сотни тысяч переселились из коммуналок в свои квартиры.
– В хрущобы они переселились. Не все ж вам гадить, нужна, хотя бы для близиру, кость с барского стола народу.
– Хочешь ты этого или нет, но будет много крови. В ЦК, Секретариате у вас не столь большой уж перевес. Так может, обойдемся… без резни? Попробуем договориться?
– Посмотрим на ваше поведение. Не забывай: сейчас мы вас держим за глотку, а не наоборот.
– Что ты намерен делать?
– Не рви пупок, Левин. Делать будут партайгеноссе, те, что над нами. А наша задача – подсказывать им, чего они хотят.
– А чего хочешь ты?
– Я многого хочу. Во мне такого хотежа накопилось всклень, под горло подпирает. Запоминай. Во-первых, вы вернете на волю генерала Судоплатова. Как обгадили, так и отмоете. И обеспечите его нормальной жизнью. Во-вторых, уберете свои когти от Чукалиных – старшего и младшего. И от Прохорова с его работой на благо хлеборобства. И чтобы даже серой вашей не воняло рядом с ними! Гульбаева, Чукалина, Бадмаева я беру к себе.
В-третьих, мы с Сахаровским тихо и культурно поотрываем в вашей Конторе головенки всем, кто сдавал нашу агентуру американцам. И завтра же… точней – уже сегодня, Пеньковскому.
– А что с вашим Серовым?
– Серов сидит у вас в печенках! Давно сидит! Это хоро-шо-о-о. Серова – хрен получите. Хотя б за то, что чистил и прореживал Бериевский гадюшник вместе с Жуковым. Я думаю, сдерут с него одну или две звезды на Политбюра, лишат «Героя» и – в ссылку к азиатам – за семейное расп…во. Дослуживать. Потом – в отставку, под надзор, на дачу, с гарантией комфорта. Ну и последнее. Вы пальцем не коснетесь Сахаровского – и обеспечите его нормальной работой лет на десять.
Что-то подобное судорожной усмешке мелькнуло на лице Левина.
– Вас не смущает, генерал, что Сахаровский – натуральный Цукерман?
– Я пил и буду пить за здоровье Цукерманов, за тех, что приросли к России. И если надо, отдам за одного такого с десяток наших раздолобаев Ивановых. Тебе, безродному русофобу, это не понять.
– Все?
– Дешево хочешь отделаться, Боря. Это предбанник. А баня, с веником из ежевики, впереди. Нам нужна гарантия, что вы из нашего намордника теперь не вырветесь. И мы эту гарантию получим, когда ЦК, Совет министров и Верховный Совет возглавят трое наших.
– Например?
– Наше дело расчистить дорогу для Косыгина и сохранить его. А там он сам решит, кого куда. И вы все будете орать «Ур-р-ря-я-а-а-а!» и башмаки им лизать. Ради этого мы за ценой не постоим. Нам не впервой.
– Если мы выполним…
– Тогда, возможно, все будет тихо. Верни мой вертолет. Лети в Москву докладывать – в каком дерьме вы по уши сидите.
– Ты здесь останешься?
– Похороню Белозерова. Труп на твоем счету, паскуда! Вот теперь все. Исполняй, полковник.
Он доложил по рации Сахаровскому суть разговора с Левиным. Попросил разрешения остаться до вечера, похоронить Белозерова. И, получив его, повел четырех бесценных кадров в вертолет: Бадмаева, Чукалина, Прохорова и Гульбаева.
…Чукалин, сидя рядом с Пономаревым, наклонился к нему. Перекрывая вертолетный рев, спросил:
– Дядь Вань, насколько понимаю, вы нас с Бадмаевым к себе берете?
– Правильно понимаешь.
– На работу?
– Его на работу. Тебя, плюс ко всему – и на учебу. У нас свои университеты: с семи утра и до полуночи. Устраивает?
– Не привыкать. Вопрос можно?
– Ну.
– Зарплата у меня будет?
Пономарев удивленно повернулся. Наткнулся на неломкий, пронизывающий взгляд.
– Что-то рановато из тебя такие вопросы полезли.
– И все-таки.
– Само собой. Помимо полного довольствия – оклад. Вполне приличный для «гражданки», поболее, чем у твоего отца.
– Мне хватит полного довольствия.. Оклад разделите напополам, чтоб посылать в два адреса: родителям и Виолетте, вдове майора Заварзина в Новом Буяне… она теперь…
Пономарев вгляделся. Чукалин младший, с оттаявшим за несколько мгновений лицом, спал. Младенчески провальный сон обрушился лавиной, разъял две плоскости бытия: на «до» и «после». Что было – разгреб, прорвался, не сломался, не потерял ни чести, ни азарта. Что будет – устраивало полностью и разрешило сон.
Через двадцать минут они приземлились на окраине совхоза, в степи. Пошли к Чукалиным – взять кинопленку Гульбаева и скоротать оставшуюся часть ночи. У Прохорова и казаха подкашивались ноги, слипались налитые черной тяжестью веки. Пономарев шагал, пронизывая взглядом полутьму. Шагал не генерал – предельно сжатая, сталистая пружина, которой предстояло разогнуться, распрямится и придать всей ночи законченную гарантийность. Зацементировать все гарантийностью! Для того и остался, отпустив Левина.