Сахаровского с женой и сыном взяли в пять утра на даче. Доставили во внутреннюю тюрьму Лубянки. По дороге не били, лишь в камере ударили два раза по лицу сына, разбили губы и нос. Зажали рот надрывно вскрикнувшей жене. Поверх мясистой ладони истекали ужасом ее, залитые слезами глаза. Второй мясник шел рядом, лыбился.
Вошли Гордеев с Левиным. Гордеев молча сел в углу, на табурет. Левин грузно опустился за стол. Снял, положил перед собой часы. Сказал Сахаровскому размеренно, почти не разжимая губ, прихлопывая ладонью по столу.
– Ты выпустил из под контроля свою генеральскую куклу. Теперь она диктует нам ультиматумы. Ты знаешь, как мы этого не любим. Его спецпорученец Васильев сидит при Варшавском штабе СВД. Он раздал вашим резидентам пять кейсов с пленкой. Сейчас ты свяжешься с ним, прикажешь их вернуть и вылететь сюда.
Упершись взглядом в ненавистное, сочащееся бешенством лицо Сахаровского, добавил:
– У тебя минута, чтоб шевелить мозгами, Через минуту вон та горилла отрубит мальчику первый палец. Шутки закончились Цукерман, пошла серьезная игра, ты в нее вляпался. Теперь думай, как разгребать.
Через минуту «горилла» в маске взяла за руку сына Леню. И, подтащив кричащего парнишку к столу, разжала сжатый кулачок детеныша и, выпрямив мизинец, прижала его к доске. Палач поднял над ним тесак. Рвущаяся из рук другого палача мать с животным визгом осеклась, замолкла, сникла, потеряв сознание.
Сахаровский, упершись бешеным косящим взглядом в Левина, рвал воротник рубашки, душившей горло, Разорвав его, выхрипнул:
– Где рация?! Давайте.
ГЛАВА 62
Вцепившись в кабана, Ич карабкался на крутизну. Тряслась земля. Безглазой темной маской нависло над горою мироздание, блистало вспышками зарниц. Со всех сторон наползала законченность земного бытия: стонали недра обжитой планеты, терзаемой бешенством разъяренных, прорывавшихся наружу стихий.
Вепрь, окруженный стадом, одолевал склон, угнувшись мордой, встречал и рассекал тугой напор воды.
Адам, вцепившись в гриву обеими руками болтался на его боку. И столь же цепко вклещилась в его бок сумка – с кошкой на веревке и едой.
Нащупывал Адам ногами твердь, толкался, помогая движению, обдирая ступни о камни и узлы корней. Одна, единственная мысль металась загнанно в голове: «Когда конец!?». Сознание, перенасыщаясь предсмертием хаоса, временами отключалось, оставив малый фитилек рефлекса в истерзанном мозгу: «Держаться…рук не разжимать». Очнувшись, он осознавал: кабанья туша также прет вперед и вверх, закостеневшие кисти все еще сжимают по пучку щетины.
Так продолжалось долго. Хлестал по слуху треск неба, шипели во тьме валы воды, било по обонянию сернистой вонью.
Вынырнув в очередной раз из забытья сомнамбулы, он вдруг ощутил: движение кончилось. Они стояли. Точнее стоял и содрогался в хрипящих выдохах и вдохах вепрь, а сам Адам качался рядом на коленях. Сгустившуюся непроглядность тьмы время от времени раздирали сполохи молний. Обвальный грохот бури бил в уши.
Измучивший их ледяной напор воды исчез: стихия ярилась поодаль.
Подняв голову, Адам уткнулся взглядом в непроницаемую плотность вздымавшейся над ним стены. Она и принимала на себя и отвращала талые потоки сверху.
Кабан содрогнулся всем телом. Торчавшую в башке чужую волю: доставить именно сюда Адама – вдруг выдернули. Он был свободен.
Освободившееся место тотчас заполонил инстинкт неведомой еще угрозы. Зверь чуял кожей, мозжечком: уже недалеко внизу плескалась, пожирая склон, поднималась бездонность водяной стихии. Она была чужой, враждебно-соленой.
Кабан, затравленно озираясь, повернулся. Стадо отсеялось в пути. Остались три хряка, подстать ему, преодолевшие вздыбленную неприступность склона.
Что-то мешало вепрю. Скосив горящий краснотой глаз, он ощутил повисшую на нем, воняющую чужеродность человека.
Остервенело, с визгом рявкнул, крутнулся крупом: прилипший к нему довесок сорвался, отлетел. Уже не оставалось времени довершить расправу – вздымался снизу, ошпаривал угрозой смерти океан.
Вепрь ринулся по склону вверх. За ним – остальные. Исчезли.
Адам стал подниматься, упираясь руками в стену. Скрюченными, закоченевшими ладонями он ощутил шершавость досок. Бил в нос знакомый, резкий запах, к которому давно уже привык – приванивала от натирок этим запахом Ева. Мумие?!