«Осерчает» ведь князек, содержание урежет» – смутно и тревожно ворохнулось в мозгах про князя Андроникова. Стоял Распутин на пороге какого-то кабинета, куда занесло его людоворотом. За столом – офицерик, по виду немчура. Пялится брезгливо, властно, видать воронок не низкого полета. Распутин, помаргивая, всмотрелся: фу-ты, ну-ты, ножки гнуты, весь породистый из себя! Спросил у цыганского запевалы, скособочив голову:
– Прыщ за столом – это хто?
Фон Бок не поднимая головы глянул исподлобья, распорядился охране сквозь зубы:
– Шлюх убрать. Этого одеть!
Двое матерых, туго сбитых в черном сукне сноровисто выдавили цыган и бабью рать за дверь. Еще двое враз и ловко, как на куклу, надели на Распутина рубаху. Весело и пьяно изумился Гриша:
– Шустрый прыщ, однако! Графинюшку инператорскую с князем вытурил, и что далее? Никак головенка своя не дорога?
Вполголоса с дрессировочным металлом пояснил Фон Бок, расставил все по местам:
– Князь Андроников с Вырубовой есть у меня на содержании. Мы будем говорить одни. Их место за дверью.
Размыслил Григорий, губы бантиком сложил, смирение на физиономию напялил:
– Ежели князь меня содержит, а ты его, выходит я и подавно твой скворец и подпевать с усердием должон?
Засвистел, защелкал (этому давно был обучен) по птичьи, не отличишь от скворушки залетного.
– Это есть признак смышлености, – с любопытством одобрила немчура.
– А килу, грыжу по-нашему, не заработаешь, троих-то содержать? Особливо меня. – Плюхнулся в кресло Григорий, задрал ногу на ногу.
Фон Бок развернул бумажку, стал читать:
– Распутин Григорий, сын Ефимов, рожден в тысяча восемьсот семьдесят втором году в селе Покровское Тюменского уезда, из крестьян.
– Верна, – качал хромовым сапожком, пялился на черный блеск Григорий.
– Конокрадствовал, воровал. В девяносто шестом году изнасиловал семидесятилетнюю старуху нищенку Ле-ко-ни-дов-ну, затем тринадцатилетнюю девицу Феону Гусеву совратил и испортил.
– Было, – слегка озадачился Распутин. – Сие не многие знали. А кто знал, уже далече пребывали.
– Бит мужиками. Лежал два месяца. В девятьсот первом году лишил невинности монахиню Изотову, растлил четверых малолетних – нанизывал Фон Бок на шампур брезгливости тухлые шмотки биографии Распутина – сильно бит, ломаны ребра, лежал три месяца.
– Слышь, прыщ, ты хто? – потерял терпении, привстал и вызверился наконец Распутин: И не такие от него отскакивали, пытаясь обмазать прошлым дерьмом да запрячь.
Фон Бок щелкнул пальцами:
– Немного учить.
Четверо, выдернув Григория из кресла, умело и жестоко ударили в унисон по ребрам, по печени, в промежность.
– А-а-а-а, батюшки…О Господи, воля твоя! – ахнул, взвыл Григорий. – Во князюшко заманил… во удружил… господин хороший, можа будя?!
И вновь щелкнул пальцами Фон Бок:
– Прекратить.
Двинулся Распутин в раскорячку к креслу. Плюхнулся в него, зашипел: бит был чувствительно и умело.
– Да хто ж ты, господин?
– Зови меня барон Фон Бок. Я военно-морской атташе германского посольства. Садиться тебе не велено. Стоять.
Не встал Распутин.
– Ты поглянь, какой голосок у тебя чугунистый. Стоять мне таперь не сподручно.
Зачастил словами, опережая «фас!» Фон-барона своим волкодавам.
– Слышь, господин барон, меня ведь и не так мутузили. Однако битьем из меня дело-то не выколотишь. К тому ж цыгане маятся, князек ждет, у бабочек моих давно уж мокренько внизу, пожалели бы ихнюю маяту. Тебе чего от Григория надобно? –съехал Григорий помимо воли на тон искательный, на меду настоянный.
Оценил дрессировщик, свое «фас» придержал: успеется. Первый урок дал заметный плод, а ломать эту «швайн» до полного повиновения – пока рано. Он хочет знать что от него требуется? Узнает, когда придет время.
– Для начала – подтверждение этого, – уткнул палец в досье барон.
– Ну, валяй. – опять на глазах хамел мужик, видно, недоученный – у меня самого интерес взыграл, что там наскоблили с бытия мово.
– «Разделяет взгляды и подпольно покровительствует вместе с монахом Илиодором в секте хлыстов».
– И сюда нос просунули?! – охнул, вытаращился Распутин, дивясь непостижимой осведомленности хозяина кабинета.