Шершаво-бурая шпаклевка досок, на которых лежал первочеловек, размеренно и с долгой амплитудой колыхалось. Время от времени тугая, хлесткая волна с змеиным шипом наваливалась на полог и перекатывалась через него. Придавив Адама, уползала дальше.
Ич поднял голову и оглядел свою полутемницу. Припомнил: забравшись в ночь на палубу, он высмотрел на яйцевидной необъятности ее матерчатый квадрат. Распластанная парусина бугрилась, накрывая несколько предметов. Все стороны квадрата пробиты были дырами, забранными в бронзу. Крючки, торчавшие из досок, продетые в эти дыры, крепили парусину к палубе. Он отогнул полстороны квадрата, протиснулся во внутрь и вновь вдел в дыры крючья. Пора было встраиваться в новейшее, с нуля, морское бытие: корабль плыл!
Адам уперся в палубу руками, сел. Плешь головы уперлась в хладную шершавость просмоленной парусины, которая цедила волглый полусвет из мироздания. Поерзал, гмыкнул поощрительно и нежно: колом торчал, задравши тунику, некстати вздыбившийся орган – рецидивы сна с туземкой.
Урчал и корчился в голодных спазмах пустой желудок. Скосив глаза, Ич обнаружил в зеленоватой полутьме свою промокшую, льняную сумку. Залез в нее, извлек разбухшие, слизистые комки. То были сушеное козье мясо и кус маисовой лепешки, испеченной в свином сале. Поднес ко рту один из них и с приглушенным воплем одернул руку: пальцы наткнулись на матерые, торчащие из рта резцы.
«И что теперь?! И как я буду жрать, бобер с ослиным хреном?»
Попробовал подвигать челюстью. Резцы удобно, плотно, налегая друг на друга смыкались. Рот закрывался. Поднес ко рту лепешку, откусил. И стал жевать. Все получилось – за исключением вкусового кайфа: осклизлая, горько-соленая несъедобность сводила скулы. Собравшись выплюнуть прожеванное, замер: ударил по слуху гулкий стук. Где-то по– близости открылся люк. Зашлепали по палубе шаги. Еще одни. Остановились. Прорезались сквозь парусину голоса: знакомые до дрожи в копчике. Гудящий жесткий баритон Ной-Атрахасиса сказал:
– С матросами поставишь паруса, сейчас попутный ветер.
– Мы это сделаем, мудрейший («Кто… кто ответил?!»).
– Всех женщин вызови наверх. Пусть дышат, движутся: вымоют палубу. Им это полезно. Животные накормлены?
– Кормили рано утром.
– На карте океана семь незатопленных вершин – как и предсказывал Архонт. Средь них отмечена шестая. Определись по астролябии и звездам. Возьмешь курс на нее – над бывшим царством Урарту вершина Арарат. С нашей парусиновой оснасткой ползти к ней будем долго... Поэтому вот что, Садихен…
«Так вот кто штурман! Учителишка, вор, укравший у Хабиру священные права владения ракушкой…убить и разорвать в клочки…И кто кого здесь будет рвать?! Ты у него на корабле… и стоит только показаться на глаза, он для начала… ой, что он сделает с тобой! Ты вляпался, Адам! Кабанья ночь, когда тебя так нежно волокли к Ковчегу – та ночь покажется цветочками».
– Поэтому вот что, Садихен… я буду пресекать жестоко, сразу, любое неповиновение или ссору. И требую того же от тебя. Любой разлад источит и разъест нас, как точит соль, непросмоленную доску. Здесь будут дети. И ради них мы сохраним любой ценой согласие, где каждый должен знать свое дело и свое место.
– Мальах, светлейший! Я сам хотел просить об этом – о том, что ты мне приказал. Мы – те же дети, лишь обремененные годами.
– Я не приказывал – просил. Тебя привел ко мне Архонт Энки. Его отбор для моего Ковчега священ для меня. А это…что это за тварь на мачте?!
– Полезней спрашивать меня об этом, а не его, Мальах, – услышал Ич из под брезента скрипучий горловой клекот сверху. – Я лучше Садихена смогу насытить ваше любопытство, что я за тварь.
– Ты… можешь говорить на нашем языке?
– Здесь не было процесса овладения. Язык царей притек ко мне с наследственным геномом Архонтов. Во мне он сплавил гены ворона и кошки. Я, как гибрид, был сотворен ими пять тысяч лет назад.
– Мой господин! – звенела ярость в голосе Садихена. – Этот урод вам приоткрыл лишь привлекательную форму о себе… за ней сокрыта зловонность его сути. Нет на земле чудовища страшней и ненавистнее этого…чья безнаказанность и покровительство Энлиля давали ему право красть у моего народа младенцев… и, выклевав глаза, бросать их еще живыми на растерзание шакалам…
– Мальах, ты же мудрее этого учителя…В нем воспалилась злоба чужеродного мне вида. Она не в состоянии понять и оправдать рефлекс охотника, заложенный в меня богами.
– Во мне сейчас этот рефлекс сильнее твоего стократно! – клокочущая ненависть звенела в голосе дублера капитана.