– «Телосложение крепкое, здоровье отменное, длина пениса двадцать четыре сантиметра…».
– Ково… длина?
– Племенного органа. Это меньше чем у осла, но больше чем у кобеля. Ты есть существо посрединное меж кобелем и ослом, – поднял наконец блеклые ледышки глаз, мазнул ими по хамской морде барон.
– Шут-ей-ник, – зябко повел плечами Распутин – и орган в протоколе обозначили. То-то у меня прохфессор ентот с линейкой под пупком лазил.
– По заключению профессора Бехтерева Распутин сексуальный истерико-эпилептик, опасный для общества.
– Слова то срамные, тьфу! – рыкнул, сплюнул Григорий. Захотеось вдруг подалее отсюда, да поскорей. И не к бабам раскиселенным, не к цыганско-визгливой орде. На воздух возжелалось, на снег искристо-белый, под звезды, чтобы набрать полную грудь морозисто-арбузного свежака.
– «Обладает ненормальной половой возбудимостью, в течении длительного времени не может закончить половой акт, теряя во время оного человеческий облик и беспрерывно меняя половых партнерш, чем прививает им половой гипноз», – размеренно и скучно, с основательностью втыкал в Григория барон колючие фразы.
«Да откуда и это известно?! В банной шайке сидел что ль?!»
– Мудер, прохфессор. Уважаю. Все как есть, начиная с органа, – всосал воздух, лизнул пересохшие губы Распутин.
«Ох влип… по уши!»
Чуял: по самую маковку влип в неведомо грозное, что засасывало зыбуном. Сочилась из всех пор немца некая чужая, не российская эманация господина с кнутом. Шкипером в мутно-кровавой толчее он смотрелся.
Все страшнее раскачивало ладью империи в мировом хаосе. Пока непостижимо удачливо несло в нем Григория. Да вот цапнула вдруг и будто поволокла вниз холодная, стальная рука, так, что дух перехватило, поскольку все это время жил, кобенился и куролесил Григорий, оказывается, голеньким под неким всевидящим оком, которое может видеть и держать под прицелом сквозь стены, сквозь завъюженные версты, в самых захлюстаных дырах империи.
Где-то внутри затаенно, скукоженно угнездился в нем страх: не по правоте живешь, Гриша, ох не по правоте, и должна за это грянуть на голову расплата. Вот она, кажись, и грянула. Между тем все более неумолимо тащил мужика к неведомой цели немец:
– Обследовавший тебя психолог, доктор Раушенбах зафиксировал сильную волю, большие способности к гипнотическому внушению. Это так, Распутин?
– Хошь покажу?! – Расслабился, передохнул, жадно ухватясь за зыбкий шанс Григорий.
– Это интересно.
– Ну, дак, начнем, благословясь.
Пошел он к Фону Боку зигзагом, делая пасы руками. Зачастил в пол голоса скороговоркой:
– Спи моя избушка, да на курьих ножках, ставеньки захлопни, ножкою притопни… Захлопни то зенки свои, захлопни! – уткнулся неистовым посылом своим в тугой ком чужой и враждебной воли. Стал уминать, сдавливать ее, неподатливо-холодную, склизкую. Вздулись жилы на шее, лезли из орбит глаза: давно не маялся так неподъемно, до жгучего пота под мышками, поскольку велика была ставка в предоставленном ему поединке. И почуял: сдвинулось! Фон Бок прикрыл глаза, уронил голову на грудь.
– От он ты и весь тута, у меня! – страстным, ликующим шипом опростался Распутин – и не таких в бараний рог сгинал! Таперя поднимись-ка… гули-гули, Фон-бароновый. Ступай ко мне! Да живо!
Встал Фон Бок из-за стола, сомнамбулически потек к Распутину на полусогнутых.
– Ах ты цыпа моя сердитая… Ну-ка, цыпа, покудахтай, в знак того, что ты есть натуральная курица – трясся в победном экстазе Григорий, держа в тугом захвате чужое, обмякшее сознание.
– Ко-ко-ко… – слабо, немощно отозвался клушей немец.
– А давай-кося, цыпа, мы на тебя ощипанную глянем… сюртучок то сыми… сымай одежонку, мое тебе повеление!
Понесло в мстительном раздрае Григория – не было теперь преград, а что четверо истуканами торчат, так это тьфу! Пусть себе наблюдают.
И тут непонятное свершилось: будто вывернулась, зажатая, уже смятая в его воле чужая, немецкая воля – вывернулась и воспрянула настырно, нависая над Распутиным. Фон-Бок открыл глаза. Сложил и понес к носу Гриши духовитую дулю – кукиш из трех пальцев.
– Ты что ж… комедь ломал над старцем!? – со стоном отшатнулся Григорий.
– Сила гипноза есть. Но для меня ты слаб, Новых, – холодно подытожил немец.
– И фамилию мою разузнал? Ох силен германец. А я ведь на этом гипнозе промаху не знал: осерчаю – любого в бараний рог сгинал, а ты, милай, устоя-а-а-ал, – тянул словеса Григорий, чуя как обжигает едким, крутым кипятком остервенения. Редко случалось такое в последнее время. Но бывало: вздыбленная чужим сопротивлением ярость его напрочь выжигала сторожевую опаску, заменяя разум бойцовый нерассуждающим бешенством.