– Устоя-а-а-ал ты супротив моей воли – тянул, сбитый уже в тугой, ярый ком Распутин – устоя-а-ал. А эдак устоишь?!
С ревом метнулся к Фон Боку, готовый вцепиться, мять, рвать и ломать чужое с виду субтильное тулово. Но вздернутый вдруг и перекрученный неведомой, ловкой силой, грохнулся он спиной и затылком о пол. Сквозь пелену дурмана, дико, непонимающе пялясь, узрел он над собой озабоченное, холеное лицо немца:
– Ты цел, старец?
– И драке…заморской…обучен? Ну… люб ты мне, – давил из себя Григорий, пережидая жгучую немощь, вклещившуюся в затылок и ребра. Стал подниматься. Четверо обступили, ухватили цепко под локти, вздернув, поставили на ноги. Распутин устоял. Отстранив чужие лапы, побрел к креслу:
– Я многому обучен, Новых, – с облегчением расслабился немец, примирительно спросил:
– Водки хочешь?
– Ты бы меня Распутиным, милай, величал, отвык я от своей фамилии, в ушах она свербит, – не размяк на «водку» Распутин, – при ней то мне ребра ломали, когда Новыхом был, а вот как Распутиным стал – князья да графинечки как мухи на дерьмо липнут, по ресторанам деньгой обсыпают.
– Деньги имеют счет, – вернулся в деловое русло Фон Бок, – на тебя потрачено князем Андрониковым двенадцать тысяч шестьсот рублей. Их надо отрабатывать.
– Ох, не люба мне всякая работа, Фон-барон, – сидел Григорий уже в кресле. Вознамерился вновь ногу на ногу закинуть, да ойкнул и обмяк: резанула по спине стерва – боль.
– Отвык я от работы, уж не обессудь, Фон-барон. Ну ее к бесу. И что таперь? Далее– то что со мной?
– Есть справка профессора Бехтерева. Он известен всему миру. Его диагноз – твой приговор. Ты сексуально-половой эпилептик, опасен для общества. Мы обязаны доставить тебя в психическую больницу. Там наши врачи. И свое кладбище. Распутин и его ослиный пенис уйдут в землю.
Обложили Гришу со всех сторон как волка.
«Вот она пришла расплата за жизнь паскудную. И не смыться, не удрать».
Сторожат любое движение четыре мордоворота, на приемах заморских натасканные, вместо сердца – склизкая жаба у каждого сидит.
– Вон для чего меня эта гадюка подколодная Андронников к прохфессору тянул!
– Андроников не гадюка. Он ручной уж. И ты будешь носить его в кармане. Но надо захотеть делать работу.
– Да что от меня то надобно?! – взвыл Распутин. Заходилось сердце в тоске, ибо с малолетства бунтовало все его дикое естество от любой мужицкой работы.
– Быть при царе.
– Че-го-й-то?! Фонюшка, барончик, милай, ты это об чем?
– Слушать очень внимательно.
– Ну, дак, весь я во слуху.
– У наследника императора цесаревича Алексея болезнь гемофилия: жидкая кровь. Трудно остановить любую кровотечь.
– Это я слыхал от Аннушки.
– Анна Вырубова имеет обязанность кормить цесаревича. Лекарь Бадмаев при царе готовит ей тибетские порошки, хорошие и плохие. Вырубова подсыпает один – кровотечь становится сильнее, подсыпает другой и кровотечь затихает.
– Ти-ха! Милай, этакие вещи при чужом ухе? – с испугом скосил Григорий кровянистый глаз на охранников.
– Эти не знаю русского.
– Ой рисковые вы человеки, германцы.
– Вчера Вырубова стала давать цесаревичу второй порошок. Кровотечь должна остановиться через день. Завтра тебя поведут к царю.
– Как это «поведут»? – скрежетали в голове мозги от непосильной работы: никак не постигался замысел германца.
– Мы это готовили большими деньгами. Царь и царица послушали Вырубову, великих княгинь Анастасью и Милицу, духовника царя Феофана. Император готов принять тебя для осмотра цесаревича. Ты проведешь сеанс гипноза. Царевич уснет и кровотечь остановится.
– А ежели не остановится?
– Этот порошок из жень-шеня и оленьих пант многопроверен, он сильно замедляет болезнь, делает кровь густой.
Стекала на Григория непостижимая благодать: дошло наконец его предназначение! Выходит, не зря толкла его жизнь в ступе, так что косточки хрупали, юшка из носа разлеталась, не зря мерз, мок, голодал, коли спущен был на него Матушкой – Богородицей дар гипноза, с великим смыслом топтал петух-Гришка дворцовых кур, из атласов растелешенных.
И в этой своре, немцем прирученной, Аннушка Вырубова оказалась, она его сюда завела, она заботой обласкала. Ай-да мамзелька дворцовая, Гришкой завороженная! Стал домысливать и уточнять Распутин предназначение свое, манной с небес просыпанное:
– Григорий, выходит, явится в сане спасителя царевича и престола. Та-а-а-ак, та-а-акушки. Ах ты Господи, Матерь Божья троеручица! Ну а далее куда свой путь направлять?