Свирепо брякая наградным иконостасом, завесившим седую голубизну мундира от ключиц до пупка и ослепляя золотом маршальских погон, рыча и напрягая глотку в перепалках, он прерывал одно кольцо охраны в Байконуре за другим. Волна паники катилась перед ним, истошно трезвонили телефоны на столах у офицеров КГБ: Жуков рвется к Королеву! Да, тот самый Жуков!
Полковник, ординарец Жукова Томин давно увяз во въедливо КГБ-шной липучке уже на втором кольце. И маршал пер к цели один: распаленный и разъяренный. Пока не добрался до последнего рубежа. И здесь в «предбаннике», перед кабинетом Королева застрял уже намертво. Его обыскивал лощеный, с буграми плоти, выпирающей из под пиджака, малый. Начальник охраны Королева звонил в Москву: «Здесь хочет видеть Королева Жуков… что делать?».
– Ты ниже щупай, сынок, – наконец, усмирив голос, посоветовал маршал обыскивающему охраннику – к промежности поближе. Я там бомбу схоронил.
– Цель вашего визита к Генеральному конструктору, товарищ Жуков? – Положил трубку, катая желваки по скулам, спросил помощник.
– Про цель щас доложу, сынок, – совсем уж мирно отозвался маршал. – Вот этот курощуп мне яйца закончит лапать, и доложу по всей форме. Хошь в письменном виде?
– Что у вас в папке, товарищ маршал? – зажатый в угол меж приказом и субординацией, осведомился совсем уже затурканный помощник.
– А это не твое собачье дело! – взревел, сорвавшись с катушек уже не Жуков, а его изгаженный легендарный статус. – Твое дело доложить начальству, что здесь зажали и лапают в углу, как проститутку, маршала Жукова!
На рев, спустя секунды распахнулась дверь, вышел Королев. Окинул взглядом происходящее. Неторопливым, грузным шагом дошел до адъютанта – помощника. И крючковатым толстым пальцем несколько раз долбанул его по лбу:
– Мозги здесь есть?!
Вернулся к двери кабинета. Остановился, склонил голову и жестом показал:
– Прошу ко мне, товарищ маршал.
Он пропустил Жукова в дверь, все также с низко склоненной головой. И лишь затем, подняв ее, изобразил губами и лицом свою трехэтажную укоризну – все, что он думает о качестве серого вещества в черепах охранников, помошников и адъютантов.
…В кабинете, он включил селектор:
– Меня нет ни для кого.
– С Кремлем соединять, если позвонят, товарищ Генеральный?
– Ни для кого! Диспепсия у меня, сижу на унитазе.
И лишь после того подошел, обнял Жукова:
– Ну, здравствуй, брат Георгий. Это сколько же не виделись?
– Здорово, Сережа. Да уж… лет десять… иль больше?
– А что не звякнул из Москвы? Я б тебе пропуск сразу без этого… кретинизма.
– Хрен с маслом, а не «сразу». Я двое суток трезвонил по всем кабинетам. Бесполезно. Ни зама, ни тебя на этом свете нет. Враз испарились вы для Жукова.
– Х-х-е. Опустили тебя ниже плинтуса. Ну ладно, остывай. Считай мы квиты. В 55-м, когда накрылась вторая ракета, меня к тебе неделю не пускали.
– Злопамятен ты, Генеральный.
– А ты как думал. Ну, водочку или коньячок? Маршалу еще можно?
– Вопросы у тебя дурацкие… чего-чего, а это черта с два отнимут до самого гроба.
Он сидел растекшись телом по креслу с дрябло – обвисшими нервами. Покоем разливалось в голове неторопливое священнодейство хозяина у стола: звяк ложечек, бокалов, благородно-серебряная тусклость ножа, отслаивающего прозрачную желтизну ломтиков от лимонного кругляша. Он был у цели. У самой крупной за последний десяток бешеных, отравленных унижениями лет. Одна осталась отрада в жизни: мемуары, хотя и над ними уже нависла с хищным вожделением стая Суслинских цензоров.И сам он, необозримо раздувшийся в статусе идейного Пахана, заявит Жукову потом – с циничной, серо-макинтошной скукой: «Вот эта ваша писанина не выйдет никогда. ЦК, Политбюро внесли в неё сто восемьдесят поправок, замечаний. У вас не хватит жизни все исправить.»
…Жуков поднял бокал с маслянисто-грузным, янтарным кизлярским коньяком: одному бульдогу Черчиллю лакать его, что ли?
– У тебя здесь как у всех, «сквозняк»? – спросил Жуков, имея в виду неизбежность прослушки для верховных кадров.
Королев рубанул ладонью по сгибу локтя, выставил кулак:
– Вот им! Свои всё выскребли! До миллиметра. Здесь чисто.
– Свои… еще остались?
– Обижаешь.
Подняли бокалы.
– Так за кого?
– За «сиську-матиську» не будем, – сказал Жуков.
– Само собой. За «мамочку»…
– Хрю-муттер тоже перебьется.
«Хрю– муттера» придумал Жуков, соединил Хрущева с его подлинной этнопринадлежностью – «Перлмуттер». Для краткости и для приличия, когда все было на слуху, Хрущов именовался «мамочкой» за хвостовое «муттер».