Лица Садихена с женой, оставленных на фазенде Ноя – Атрахасиса, все еще стояли в памяти Энки, ведущего свой SHEM через океан: он спас мыслителя и кшатрия-бойца.
Далеко впереди стали зыбко вспухать и набирать рельефную громадность цепи гор. Заканчивалась бескрайность взбаламученных вод. На горизонте дыбилась, протыкая снеговыми вершинами брюхатость низких туч, цепь исполинских каменных хребтов. Иная, грозная земля, иные боги. Один из коих пожелал зачем-то встретиться с Энки – ценою жизни бедного Навурха. И это было, пожалуй, взаимное желанье в преддверии планетарной катастрофы.
ГЛАВА 12
Мельком, вприщур глянув на солнце, Аверьян опростался въедливо-иезуитским, гусиным шипом, тотчас озвученным Евгеном:
– Подол брык!
Бойцы мягко, обтекающе скользя на полусогнутых, неотрывно следя друг за другом, разбирались на тройки: двое против одного. Все ждали завершения вводной: темп?!
– Темп два! – просек голосом паузу Евген. И тут же завертелась мясорубка на предельной скорости: двое в тройках доставали ногами одного. Взлетали с невиданными для Василия вывертами босые ступни, поочередно били в нижнюю часть спины, в голову, грудь, в живот. Били молниеносно, с чудовищной и явно убойной силой и целью: раздробить кость, уронить на торчащие пни.
Одна за другой, с интервалом в минуту, взрывались «фас-команды» Евгена:
– Клюка!
– Подсад с биты!
– Шлык!
– Турга!
– Уговица!
– Заступец!
– Соколик!
– Глезня!
– Накидуха!
Наконец итогово вломилась во всю эту нещадную вакханалию:
– Три те!!
Пружинистые, верткие тела практически исчезли из поля зрения Василия. Смазанные непостижимым, нечеловеческим, темпом, они теперь взлетали в воздух вертикально, под углом, параллельно земле, одновременно рассекая воздух ступнями в трех-четырех направлениях. Тело обороняющегося разворачивалось в полетах-бросках на сто восемьдесят градусов, успевая обрушить за это время на спаринг-партнера несколько ударов.
Бойцы приземлялись на руки, на бок, даже на загривок рядом с пнями, но непристанно, с неимоверными вывертами работали асинхронно обе ноги – били в разные стороны прицельно. Били и попадали: уже двое, отлетев в стороны, скрючились, охватив головы руками, не пытаясь подняться.
Прохоров, еще не отошедший от предыдущей схватки, окончательно изнемог. Закрыл глаза: не мог уже смотреть. Воспаленный мозг отказывался воспринимать происходящее.
Его, мастера спорта, пропущенного через ад сорока трех турнирных боев, через бесчисленно выбитые сопли и юшку из носа, через фингалы и гематомы, рассеченные брови и отключку на полу ринга – его, тем не менее, пестовали жесткий кодекс боев и внимание судей на ровном ринге. И тот и другой хранили его как личность, как спортсмена. И тот и другой оберегали в его лице бойцовский экземпляр и заботились о здоровье этого экземпляра. Не раз и не два случались минуты, когда судья на ринге был его мамой и папой, его последней надеждой в свирепом превосходстве соперника. И эта «мама-папа» всегда спасала.
Здесь, на поляне, никто никого не оберегал. Шла безжалостная, чудовищная, на немыслимых скоростях рубка не на жизнь, а на смерть. Тут и не пахло обычным спаррингом или турнирным боем, которые теперь казались Василию жизнерадостной возней в детском манежике.
И лишь виртуозное, примерно равное мастерство парней, одинаково владеющих нападением и защитой, позволяло пока избегать смертельных увечий.
Бунтовал в Василии воспаленно интеллект ученого и кодекс тренера. И единственное, что сдерживало от буйного протеста перед Аверьяном, – потрясение от запредельного уровня подготовки воинов. Вспухало в нем неукротимое любопытство турнирного бойца: как он сам с его многолетним опытом боев будет выглядеть в этой свирепой стае малолеток? Чего стоит он сам на этой хищной поляне без правил и кодексов, на которой работали пока лишь только одними ногами?!
Наконец прервал изводящее действо свисток Аверьяна: перерыв. Почти получасовой кошмар драки на грани увечья канул в лету.
Прохоров, измученно прикрыв глаза, передыхал: надсадно и всполошенно колотилось в ребра сердце.
Бойцы рассыпались меж пней. Доставали из холщевых сумок странной формы глиняные корчажки с узким горлом. С чмоком выдергивали пробку, делали два-три глотка. Высвободив торчащие из древесины лезвия секир и мечей, поигрывали ими, разбредались. Надсадно и тревожно щемило сердце Прохорова: какого черта этот изувер загнал пацанов в лесосеку среди пней?! Что, не нашлось ровной поляны?