Чем и завершил Вован классическую боковую «распалину». Которая была всего лишь четверушкой в древне-арийской рукопашной схватке Радогора. Где в двухсвязочном приеме в течение секунды правая рука, дробя чужую переносицу в «распалине», работала в унисон с «тургой» левой ноги, вминавшей сапог во вражью печень. И все это тут же сменялось «подтоком» левой руки, ломающей падающим ударом чужую грудину над солнечным сплетением, в то время как правая нога, подкручено вздымалась за спиной вверх в «соколике», крушила каблуком челюсть либо все лицо стоящего сзади.
Трое, а то и четверо недругов рушились на сырую мать-землицу после сей секундной связочки – четверо, пришедшие незваными на эту землю.
Сидя на земле, выплывал из дурмана Василий. Следующие несколько секунд ушли на постыдно-тяжкое осознание сути происшедшего, которое рухнуло на него куда более весомо, чем «распалина»: его, старого, самонадеянного козла, могли за это время десять раз убить и двадцать раз искалечить. Ибо даже для мухача Вовчика, пропущенного через нещадную драку Аверьяна, все тело мастера спорта Прохорова было не более чем мешком с отрубями для отработки самых примитивных ударов – на тех скоростях, которые были недоступны ему.
Но даже их запретил Вовке Евген, запретил, унижая его естество бойца, поскольку естественное и неотъемлемое право радогорца – отвечать ударом на удар. И, скованный этим запретом, Вовчик мог еще час, и два приплясывать перед «мастером», фиксируя, как сыплется с того и мусорит на их поляне «песок», даже если бы у пацана не работали обе руки. Но вот, поди ж ты, сорвался. И весь этот фарс, вся эта творившаяся клоунада, затеянная для ублажения мастеровитого пижонства гостя, теперь брякнулись на бедолагу Женьку. Который деликатно упрашивал Василия не ввязываться, не лезть в их элитарно-бойцовскую воду, не зная броду.
И который теперь на виду у всех несся к ним по диагонали поляны, разгневанно рыча вслед перепугано драпанувшему Вовчику:
– Я тебе, засранец, что сказал?! О чем предупреждал?!
Заячьим скоком перелетая через пни, опрометью несся от бешенства Чукалина бедный Вовчик, заливисто канюча на бегу:
– Да хрен его знает, как вышло! Евген, клянусь не хотел… Аверьян Станиславыч, скажите ему!
Переползая через пни все еще с мутноватым взором к Аверьяну – с намерением подкрепить покаянный вопль бедного Вовчика, услышал Василий леденящий душу сдвоенный волчий вой. Раз и навсегда он впитался он в кровь Прохорова в одну из ночей на Надеждиной заимке, когда стая волков, перескочив через хилую изгородь во двор, разодрала и схарчила матерого пса Полкана на цепи, оставив на снегу лишь изжеванный ошейник, цепь с вмятинами зубов да кровавую лужу. Пронизанный этим воем, разворачивался Прохоров к Аверьяну. А развернувшись, увидел картину, от которой явственно зашевелился волос на голове.
Настигающим блеском скрещивались над головой Аверьяна два меча – двое учеников синхронно разрубали тренера, как мясную тушу.
В следующий миг увидел Василий голый пень. Аверьяна уже не было на тусклой желтизне среза, куда сразу же врезались лезвиями мечи.
Молниеносный клубок тренерской плоти, обтянутый голубым трико, пружинисто разворачивался в метре от пня. А развернувшись, тараном выбросил в пространство ступню в белом кеде, угодившую одному из меченосцев в живот. Скрючившись от боли, нападающий дергал из пня увязшее в нем острие меча, второй, уже сделавший это, запустил блесткое лезвие по кругу, рассекавшему Аверьяна напополам. Оно просверлило воздух в сантиметре от сухощавых ягодиц подпрыгнувшего тренера, на лету отклонявшего корпус от другого, режущего падени отточеного лезвия.
Сбесившееся стадо убивало своего вожака?!
Потрясение и ужас затопляли Прохорова: творившееся на поляне выламывалось из тысячелетий христового бытия: даже Иуда не поднял руку на учителя, отпасовав поцелуем мерзость иудаизма Каиафе и Пилату.
«Да где же Женька?! Какого черта он…»
Развернувшись всем корпусом к побратимому своему, только что несшемуся за Вовочиком, охнул и выстонал Василий:
– М-м-мать в-вашу…
Женьку рубили двумя мечами и секирой трое, полосуя хищно сгустившийся воздух серо-стальными вспышками лезвий. Туго сбитое, лаково блестевшее тулово Евгена дергалось в рывках и скрутах, уходя в последнее мгновение от смертельного хоровода свистящей стали.
Время от времени в шелестящую тишину, в запаленный, звериный храп схватки врезался тугой хряск: умудрялся доставать Евген двуногих зверей вокруг себя – ногой и кулаками. Уже скорчился на земле, дергаясь в болевом шоке, один из трех, с секирой. Но лишь ускорились, пошли вразнос оставшиеся двое.