Нельзя объясняться с Прохоровым на этом уровне. Еще нельзя вложить в его разум то, что уже вложено в Евгена и некоторых бойцов. Можно лишь опуститься в объяснениях на более низший уровень – био-исторический, или клерикальный, напрочь уводивший от проблемы воскрешения.
И лишь придя к такому выводу, заговорил Аверьян с Прохоровым, коего уже корежило затянувшееся молчание тренера.
– На вас и на подавляющем большинстве людей надет намордник, смирительная рубашка искаженного фарисеями христианства. Я прививаю иную психологию – психологию воина, кшатрия. Это психофизическое состояние старше христианства на десятки тысяч лет. И, как доказала история, неизмеримо эффективнее – если сопоставить морально-этический уровень древних Ариев и современников. Оно, это состояние, позволяло нашему этносу за тысячелетия до рождения Христа создать империю от Геллеспонта до Северного океана и Аркаима, которой платили дань ранние Египет, Рим и Византия. При храмах Радегаста и Святовита во втором веке до новой эры жили всего лишь триста бойцов. Но каждый из них был в состоянии противостоять сотне вооруженных воинов. И такие держали в согласии и повиновении все побережья Балтики с его миллионным населением, еще не пришедшим к Божественной гармонии сожительства. Это было повиновение не рабов: у поморов и викингов никогда не было рабства. Арии Руссколани и Буса-Белояра были сцементированы не только мечами воинов-берсерков, но и справедливым правлением Вече и создателем Вселенной Сварогом-Прове-Перуном-Саваофом-Аллахом.
– Аверьян Станиславович, – перевел дыхание Прохоров, – на всем этом мох полного забвения. Или незнания. А реальность такова: вы формируете здесь безжалостных волков с волчьей психологией. Я потрясен выводом: они у вас не боятся смерти! Вам не приходило в голову, что они начнут сходить с ума от скуки среди покорного стада двуногих, как вы выразились – в намордниках искареженного христианства? Либо, следуя необоримому инстинкту воина-берсерка, станут профессиональными убийцами и закончат жизнь, в лучшем случае, в тюрьме.
– Такая проблема есть. Я вижу ее. И работаю не только над совершенством тела. Придет время, когда славянству станут нужны эти мальчишки. Оно востребует их воинский дух, презрение к боли, смерти, их белую энергетику бойцов, которая страшнее всего классу паразитариев, ведущих планету к распаду и катастрофе.
– Аверьян Станиславович… простите за откровенность, но если бы я не успел пропитаться здесь вашим здравомыслием…
– Вы бы зачислили меня в опасного для общества фанатика.
– Я этого не говорил.
– Но подумали. У меня есть ответ. Пройдет не более тридцати лет, когда на государство обрушатся подлость и верховное предательство, разруха и тотальный, поощряемый Кремлем, разврат. Лопнут проржавевшие, фарисейски надетые на нас обручи марксизма-ленинизма. СССР начнет заживо гнить и распадаться. Те, кого он кормил, окультуривал и защищал, – оскалятся во вражде и хамской, холуйской мести. Этот процесс гниения перекинется и на саму Россию.
В крови, слезах и горе захлебнутся десятки миллионов, теряя население по миллиону в год. Без войны и внешней агрессии. На межконтинентальном уровне финансовыми людоедами из сионской бездны будет запущен механизм распада ведической и раннехристианской Православной этики.
Вот тогда понадобятся физический и духовный опыт этих парней – уже в качестве наставников и тренеров. То, что я в них закладываю сейчас, уже ничем и никогда не вытравишь – это вписано в их хромосомы на генетическом уровне.
– Вы сказали страшные вещи, Аверьян Станиславович, – выплывал из потрясения Василий. – Кто вас пропитал всем этим? Или мне… не положено знать?
– Всему свое время, Василий Никитыч. Ты будешь со своим хлебоборным делом в первых рядах Разумных. Оно потребует защиты, поскольку мировому кагалу нужен будет для управления тотальный голод, но не сытость, которую несешь ты. Тебя востребует планета, и Евген будет тебе опорой в бесконечных твоих драках.
И первая накроет вас двоих уже завтра!
Сухим негасимым жаром горели глаза Аверьяна, нацеленные полетной своей траекторией в грозные дали. В едва приметном тике подергивалось его матово-белесое лицо.
Ошеломленно и покорно безмолвствовал Прохоров, придавленный апокалипсисом картины, только что нарисованной провидцем. Уже не было сомнений в этом, не от мира сего человеке и в его словах. Которые впрыстнутся в подсознание Василия и станут корректировать и подправлять действия его и поступки.