Все ближе надвигалась прошлая Химера, что началась с родов. Здесь, на этом поле, торчал из стерни стожок соломы, когда-то приютивший ее роды. И Женьку. Вот под этими, ясно просвеченными небесами врезалась в нее пернатая тварь, рвала когтями и била клювом под «цыганочку»: «Эх раз-зь… еще раз-зь».
Дорога круто отвернула от леса уйдя в поля. Анна вздрогнула. И ощутив цепенеющей спиной, всем трепетавшим сознанием координаты той копешки, вышепнула побелевшими губами Василию:
– Стой! Здесь.
Газон, присев на передние колеса визгнул и остановился. Анна вышла, оставив открытой дверцу. За ней выбрались остальные.
Медленно поворачиваясь все еще чеканно-красивым профилем, вбирала Орлова в себя гармонию и приметы окрестного бытия. Благодатно-весенняя нега трепетала вокруг в теплом полуденном мареве. Пронзительно чистым малахитом ласкали глаз ячменные всходы в рядках.
Насыщенно зелено-черной полосой щетинился в полукилометре лес. Впереди плавно вздымался пригорок. Позади в сотне метров разлаписто и буйно врезался в небесную голубизну матерый карагач. Здесь! Где-то здесь покоился родильный дом для Женьки.
– Ну что, мам? Узнала? – вполголоса спросил сын.
– Кажется вон там…
Мать отошла шагов на десять от машины, осторожно ступая ботами «прощай молодость» меж всходов. И по ощутимому толчку в сердце, по колокольному звону в ушах, спущенных в нее мирозданием, поняла: здесь.
– Вот здесь ты и родился.
Трое подошли к матери. Прохоров обнял, коротко тиснул плечо Женьки. Отец, хмыкнул оглядываясь, недоверчиво озвучился:
– Ну, с прибытием на этот свет, Евген. Значит здесь. Пуповину твою мать уже отчекрыжила. Теперь самое время обмыть. Повернувшись, зашагал к «газону». Выудил брезентовый, старо-военного покроя баул, стал раскладывать на горячем капоте хлеб, колбасу, яйца, сало, пучок лука. С цокотом утвердил днищем на железе поллитровку «Столичной» и стаканы. Позвал:
– Ну, Орловская порода и примкнувшие к ней, геть сюда. Что-то стало холодать….
– Не пора ли нам…– понятливо и вымуштрованно подхватил Прохоров питейный всероссийский пароль и осекся. Струнно-натянутая, подрагивая резко очерченными ноздрями, окаменела Анна. Вбирала всем телом только что лопнувший вдалеке над лесом железный клекот-зов. Тот самый из семнадцатилетней бездны:
– Кр-ра-зь! Кразь!
– Чего ты, мать? – позвал Василий, давно антенно-настроенный на ловлю непредсказуемых флюидов от жены.
– Ты ничего не слышал? – в смятении спросила Анна.
– Я ничего. А вы, мужики?
– Нет, – озадаченно качнул головой Прохоров.
– Чудит Ивановна, – подытожил отец, – ты бы, мать…
– Значит, показалось, – отсекла Орлова, пошла к машине.
– Кажется – крестись – посоветовал Василий заезженное, на поверхности торчащее, ибо священнодействием были заняты руки и внимание: булькала поллитровка ритуальной влагой, опрастываясь в стаканы. Тут надлежало обидеть лишь себя, водителя.
Изумление опахнуло сына с Прохоровым: широко и медленно перекрестилась, не таясь ни от кого, старый агроспец и сов.начальник, неверующая Орлова.
Пили, закусывая. Анна, пригубив и откусив хлебца с сальцом, забралась в машину. Но, с неистовым и благодатным азартом, вновь завелись и зацепились языками Прохоров с Чукалиным старшим, обминая звенящую в обоих безотвалку – на базе прохоровских экспериментальных делянок.
Донельзя ошарашен был вчера директор совхоза Чукалин, проевший зубы на практической агрономии, тем кукишем, что вывернул у себя в НИИ Прохоров, вывернул всему академ-бомонду советской науки. Это что такое? Это как без пахоты, удобрений и гербицидов? Соломку измельченную по стерне посеять и нате вам – урожай под тридцать?! Да кому другому эту бздень, соломенную лапшу на уши, а не ему, тридцать лет хлеборобствующему! Есть закон убывающей прогрессии в земле – после изъятия урожая, и хоть ты тресни, его никому не перепрыгнуть и не отменить, поскольку жадно и неизменно сосет из земли азот, фосфор, калий пшеничный колос. А их, опять таки – хоть тресни, надо восполнять. Соломкой по стерне?! Да смех и грех!
Но настырно и упрямо ломал сельхоз-коросту Чукалина Прохоров, тащил из бездонной памяти своей накопленную жесткую цифирь и фактуру, четырехлетием апробированную. Вынимал он из себя и раскладывал последовательность агроприемов и, главное, результаты, против которых не попрешь. Давил и напирал всем этим на кипящего Чукалина. Ибо сердцем чуял – не враг, не изначальный могильщик безотвалки горячился перед ним (как многие в Академии и в НИИ), а жесткий, битый жизнью и советским директивным дуроломством, Хозяин. Вот потому и не заводился Василий. Терпеливо, хирургически наглядно распластывая на куски и сочленения технологию свою, доказывал уже достигнутое. Для которой позарез нужна была та самая отцовская машинка, за коей прибыли сюда.