Передавил Прохоров за вчерашний вечер и сегодняшние пару часов езды: уже не рвал в бунте сельхоз упряжку тезка, старый боевой конь, не портящий борозды. Тянул в паре, хоть и с вывертами: упирался, считай на каждом сочленении васильевской методы – практикой немереной своей, а потому особо ценной.
– Ладно, допустим без плуга, без химии и органики, на одной мульче соломе, до-пус-тим! А вот как быть, ежели татарской ордой давят ржицу на поле осот с овсюгом?! Как быть, если сучья эрозия (чего греха таить – от пахоты!) довела землицу почти до нулевого балла?! Как быть на крутых склонах? Их ведь до черта в Предкавказье! Как быть, если к зиме от бескормицы скотина на ремнях висит, а мы – наш эксперимент ей в нос, вместо родимой, ржаной соломки? И что с тобой сотворит Райуправление и уполномоченный партийный, когда о таком пронюхают? И, наконец, куда ж теперь мильёны сталинских плугов девать?
Затаив дыхание, зачарованно впитывал пикировку всем естеством своим и хлеборобным геномом Женька: вопрос – ответ, подача – отбив. Классно, мастерски и знаючи отбивал наскоки отца Прохоров, плодя в душе Евгена тихий восторг незыблемой профвысотой своею в хлеборобном деле!
До мороза по коже хватало за сердце единоборство – не врагов, а соратников в вековечной российской битве за урожай.
– Может, до вечера обмывку растянем? А там и домой пора, – отрешенно, сурово врезалась из кабины в сцепку соратников Анна из кабины.
Осекся сконфуженно заводила Чукалин, сноровисто засобирался:
– В самом деле, тезка. Зацепились мы с тобой языками.
Собрали втроем с капота все за минуту и, в сосредоточенной суете, укладывая недоеденный припас с початой бутылкой в сумку, вдруг услышали все трое отдаленно лопнувший над лесом скрипучий и хлесткий, с кошачьим подвывом ор:
– Кр-ру-аз-з-сь сь!
Знакомо и узнаваемо вошел он иглой в позвоночник Евгена – как тогда на опушке леса в ночи, после смычки, где бросила им с Пономаревым с небес какая-то сволочь изодранную тушку безглазого зайца.
– Василий, ты ружье взял? – чуть погодя, спросила заметно побелевшая Анна.
– Взял, раз просила. И пяток патронов. Глядишь и кабана с крылами завалим – свернул на шутейную склизь Василий, так и не воспринявший всерьез партийно-атеистичным естеством своим жуткую байку Анны про воронью атаку после родов Женьки.
Однако канула шутка в молчание жены. Сел Чукалин за руль.
– Теперь куда? Командуй, – включил он мотор.
– Сворачивай к лесу. Дуб над излучиной справа. Видишь? Пока туда. Там поищем. Семнадцать лет все ж утекло, – роняла Анна сквозь сцепленные зубы куцые фразы.
Впереди во весь горизонт распласталось зеленое буйство векового притеречного леса. Там выпирали из земли кряжистые, в три обхвата туши белолисток, дубов, карагачей, дикорастущих груш. Видели они некогда под собой кровавое безумство перестрелок и резни людишек местных и людишек горных. Чьи кости, кровь, успевшие смешаться, веками удобряли почву над корнями, чьи стрелы с пулями впивались в плоти великанов. Истлело ржою, тленом все за столетья.
Над зубчатым рваньем вершин отчетливо и выпукло переливаясь, клубилась чернотой туча. Но иссякая, через минуты стала гаснуть, всасываясь в зелень и очищая голубую бездну.
Гудел мотор, шибало в нос бензином, пылью – все это оскверняло первозданность бытия, все, кроме замыслов и цели четверых. Над ними, с ними, был Перун, чей трон готовился через мгновение (каких-нибудь шестьдесят лет) отпраздновать приход во власть любимчика Энки – вступавшего в земное царство эрой Белобога.
Над лесом уже сияла чистота: втянулся в кроны несметный черный рой, истаял – как будто бы засел в засаду.
Они кружили уже около часа по колеям, заросшим младотравьем, среди шершавого древесного воинства. Едва протискивался обшарпанными боками «Газон» меж буйным, прущим к свету подростом, пропуская меж колесами трухлявые пни, давя рубчатой резиной прель и грибную слизь.
Наконец выползли на пронизанную синью поляну, искляксанную солнечными зайцами.
Анна вышла из машины. Беспомощно и взвинченно оправдываясь:
– Наваждение какое-то! Будто нечистая сила водит…чую – здесь где-то, совсем рядом…и никак не вспомню…заросло все, столько лет…
Василий отстраненно сидел за рулем, постукивая пальцами по черно-блесткому кругляшу баранки – по опыту знал, молчание сейчас золото.