Вылез и встал рядом с матерью Евген – рослый, мощно сбитый витязь, возвышаясь на голову над седовласьем матери. Спросил:
– Ма, а как она выглядит, та машинка?
– Я ведь не знаю, Женюра. Никита с кузнецом Мироном такую конспирацию развели, что сеялку ту никто в станице не видел. Время было собачье, а участковый наш – главный пес. От него и спрятал свою машину Никита Васильевич.
– Хотя бы примерно, ма, что из себя та штука могла представлять?
– Ну…думаю нечто по образу и подобию сохи, для тяги одной лошаденкой. Сошник с держаками для рук на трех колеса, высотой по пояс. Колеса, помню в кузнице у Мирона увидела: те, что Гордон из города прислал: три дутых кругляша на резине с толстыми спицами.
– Ладно. Теперь тихо, – нетерпеливо прервал сын. Развернулся к окраине поляны, прикрыл глаза. Застыл, рельефной недвижимой статуей, поэтапно освобождая от бытовой житейской шелухи всего себя, все тело. Наливалось радарной чуткостью оно, распуская поры кожи и подсознания в поиске неведомых еще, но излучаемых из пространства сигналов. Обязана, должна была, по законам торсионных полей, пропитаться та машина аурой ушедшего в Навь Прохорова и испускать её. Сын его, Василий, до этого сидевший в машине, вылез. Встал рядом с Евгеном – древнейший росток династии кормильцев, гонимой и истребляемой паразитарной нелюдью.
Стояли оба, ждали зова из вещей выси. Трепещущим неистовством буйствовала в этот момент душа отца – Никиты в казачьем эгрегоре, излучая из Нави вниз наставничий вопль:
«Правее сынок! Правее, на восход, за шиповым перехлестом!» Сигнал из эгрегорова синклита наложился резонансом на слабый ток оповещения о себе, что испускал из-за кустарника полуистлевший экземпляр АУПа. И уловив, наконец, ту резонасовую слитность сигналов этих, пошел к изделию, убыстряя шаг, Евгений. За ним туда же двинулся Василий. Остановились оба. Щетинилась перед ними жалами колючек стена шиповника.
– Па! Доставай топор! – распорядился подмываемый нетерпением Евген – топор и ножницы.
…Они втроем рубили, с тугим хрустом резали садовыми ножницами длиннющие, шипованые лозины, опасливо оберегая руки и тела от грозно-жалящих касаний. Оттаскивали их в сторону и громоздили колючий, истекающий весенним соком холм.
Метровой ширины тоннель все глубже врезался в сплошной переплет из ветвей и колючек. Он вел к захоронению, в которой припрятан был великомучеником Прохоровым и самой природой бесценный вековечный раритет.
Все тоньше становилась перегородка, отделявшая от озаренья Божьего, воплощенного в металл.
И наконец, преграда иссякла. Открылся перед ними стратегический объект на трех колесах – с излохмаченной временем резиной, изглоданный и истонченный ржавчиной, омытый кровью и страданием. Впервые за все времена на планете соединил он воедино в одном проходе в себе трехчастное священнодейство хлебороба: предпосевную обработку почвы, подрезавшую хищность сорняков, удобрение и посев зерна.
Расширив тесную окружность с АУПом, очистив для себя пространство от ветвей, стояли трое. Пенилась, перекипая в душах благодать: вот и добрались до цели.
– Ну, что?! Василь, Женюра!? – нетерпеливым стоном спросила Анна.
– Иди сюда, ма. Нашли, – позвал Евген. Мать, полуобморочно задыхаясь, вошла в ощетинившийся колючками тоннель. Прошла его. И расступившиеся мужики, притиснувшись боками, освободили для Анны обзор.
Она впитала в себя колченогий кавалерийский абрис агрегата. С ним рядом незримо витал облик спасителя ее самой и сына. С тоскливой нежностью тронула Анна рукой держаки, с трухляво деревянным набивом. Погладила источенное временем бурое железо. Стояла, не вытирая крупнокалиберной капели слез: вот молодость ее, и пик карьеры… изъеденная временем икона прошлых лет. Да нет уж сил молиться.
– Вот и все… теперь и умереть не стыдно, – сказала она успокоено и просто, сразу постарев на годы.
– Ну не-ет! – кипящее взвился Прохоров. – Ныне самое время жить.
Встал на колено перед Орловой, целуя ее руки.
– Теперь с этого круга новый отсчет для хлеборобов на Руси пойдет. Поклон вам низкий, Анна свет Ивановна, если бы не вы…
– Да будет тебе, Вася, – устало, благостно вздохнула Анна. – Доделывайте дело, а я в машину. Не держат что-то ноги.
Ушла в тоннель, приволакивая ступни.
– Тут, надо полагать, весь смак, вот в этом сошнике. В нем вся тайна, – нагнулся Прохоров к сияющей нетронутой тлетворным временем детали. – Ну надо же, целехонек и чист! Это какую сталь надо сварганить, как закалить, чтобы под открытым небом, непогодой и морозами столько простояло! И не единого изъяна, ни ржавого пятна!