– А верно ведь, все остальное ржа сожрала, – поддакнул изумленно Чукалин старший. Сидящий на корточках Прохоров полез рукой за сошник, нащупал что-то, понюхал пальцы, ахнул:
– Солидол… ай батя… чародей, слов нет… это ж надо на столько лет вперед заботой обогреть, – сквозь спазм в горле выхрипнул Василий. Замолк.
– Чего там? – присел и сунулся под агрегат Чукалин.
– Он два болта крепежных зачехлил… два мешочка из брезента с солидолом на гайки нахлобучил, – глотал никак не мог проглотить ком в горле Прохоров, – бери, сын Васька ключ, отворачивай без керосина и мороки промасленные гайки и забирай с собой сошник. В нем, думаю, главный полет мысли. Вся остальная оснастка – дело сугубо механическое, любую можно в мастерской сварить: для конной тяги, или для тракторов. Ты, батя, гений. Клянусь, все до ума доведу. Теперь все в руках моих… не зря путь твой бороздою в землю врезан, и муки твои не зря. Я все до результата доведу!
Уйдя от всех и затворившись в себе, сосредоточился сын в горьком, нежном посыле к отцу, шептал признание ему, верховно спустившему покровительство и благословение свое из Эгрегора.
Закончив, окреп и распрямился:
– К делу, мужики. Тут два ключа нужны: на двадцать семь и на тридцать. Идем к машине.
Гуськом, пробравшись по тоннелю и выйдя на поляну, шагали торопливо трое к недвижимому газону, когда незримым сгустком пронизав пространство, достигла верховно-хладная воля круглой желтоглазой башки с клювом-крючком. Достигла, впиталась под череп Чернобожьей злобой:
«Ждешь воровства?!»
Привстала на задубевших, репаных лапах матерая тварь. Распахнула метровые опахала крыльев, разинула красный зев. Под ним слиплась клином тухло сизая бородка. Заорала трубным приказным скрежетом:
– Кру-р-р-я-я-у-з-з-сь, пар-р-р-ха-ты-е!
– Чего? – будто на пень наткнулся задрал голову Прохоров – кто это про пархатых…
Ахнул. Свистящей и орущей тьмой взбухало все пространство над головами, затмевая сияющую благость дня чернильно оперенной тучей. Трещала крылами галок, воронья, грачей вся высь меж кронами. Несметная летучая скопленность птиц, заполнив угольной толчеею небо, разделилась на три вибрирующих сегмента. Группируясь, они упали на трех людей свистящим, черным водопадом.
Едва успев закрыть руками лица, облеплены были все трое пернатым смерчем. Секла до крови людские руки и затылки остервеневшая, неисчислимая стая. Поскольку загнал в засаду их с утра беспрекословный зов врано-кошачьей твари, еще вчера расправившейся с вожаками стай.
– Отец! В машину! Заряжай ружье! – надсаживаясь, взорвался криком Евген, перекрывая скрежет и оглушающий грай.
Успев схватить с земли две сучковатые коряги, теперь месил он ими воздух над собой, отшвыривая, дробя и рассекая черноперые комки. С глухим хряском чвякали дубинки, ежесекундно прорубая в стае убойные зигзаги.
Чукалин старший, прикрывал голову руками, бежал к машине: висели на спине и на плечах, вцепившись в пиджак когтями, пернатые бандиты, долбя клювастыми башками тело. Били крылами по обнаженной коже еще с десяток сверху.
Изнемогая, из последних сил отпихивая хищные веретена, ударился спиной Василий о ГАЗон. И со свирепым смаком ощутил под ней хруст костей – под верещащий визг раздавленной грачиной плоти.
И лишь затем, нырнув в машину на переднее сиденье, с грохотом захлопнул за собою дверцу, разрубив напополам сунувшегося за ним грача. Наткнулся взглядом на белое лицо жены, на обезумевший ужас в глазах ее, выхрипнул:
– Ружье!
Разъяренный, припекаемый изнутри смертно-боевым азартом, какой когда-то накрывал его расчет при лобовой атаке танков, он дернул на себя дверцу бардачка. Желанный, маслянистый блеск пяти патронов плеснул в глаза.
Между тем не ослабевала штормовая атака на двоих снаружи. Чукалин-младший вихляясь торсом в падениях, перекатах и рывках из «свили», сочетая их с рубящим отбивом двух дубинок стал недосягаемым для стаи. И та теперь растерянно и бестолково трещала крыльями над Евгеном в хаотичной толчее.
Но Прохоров нещадно истыканный костяной долбежкой клювов, кинжально-острым чирканьем когтей, дравших рубаху – на глазах слабел. Все явственней и резче проступала под лохмотьями на спине рубиновая сочность ран, все вязче, медленнее взрывались аперкотами и свингами крючья рук. Творили они защитную работу из последних сил. Сграбастав на лету ощерено-пернатый ком, зажав голову или крыло в кулак, лупил Василий орущим комком о колено, швырял его на землю, давил калеченных и недобитых тварей подошвами. Скользили кеды в кишках и крови, в вонючем, верещащем месиве, что дергалось в конвульсиях на поляне.