Экран с землей на фоне космоса погас. И вновь зажегся. На нем возник чертеж гигантской, невиданной Энки морской галеры.
…Циклоп показывал и наставлял. Напитывалась зрелым и разумным смыслом перед Энки гигантская картина возрождения. Из хляби, пустоты, земной разрухи, из застоялой и болотистой послепотопной тины должна подняться и взмыть к разуму иная жизнь, иная цивилизация, где третья трофическая цепь всепроникающего паразитизма займет всего лишь подобающую ей био – нишу, лишенную сверхподлого и разрушительного интеллекта. Вот в этом была суть «окна» – Ковчега, рассчитанного и предложенного для Энки гипербореем.
ГЛАВА 16
– Я – наводящий страх, я убивающий браминов, рожденный летать, я порождение богов и царь крылатых, я, бессмертный – теперь калека, чья жизнь пропала – исторг на праязыке ворон горловую фразу. Податливо и скорбно рождались в затуманенном кошачьем черепке слова тех Высших, кто создавал его, кто управлял им – невидимый и отдаленный, с чьим разумом ворон был сцеплен, подпитываясь им и отторгая остальных шудро-людишек. Один из коих высился над ним.
Неистово пульсирующий после боя сигма ритм его мозга прорвал сиюминутность бытия, воткнулся штепселем познания в хроносферы с торсионными полями. Они хранили всю событийность мира, все переплеты судеб наций и народов, все языки, началом коих стал праязык деванагари, исторгнувшийся только что из глотки крылатой твари. На нем стал отвечать Евген.
– Ты не крылатый царь. И не владыка, наводящий страх. Ты вор, убийца. Теперь ты раб четвертой касты, чья жизнь действительно пропала.
Само возмездие ощупывало взглядом раскорячившуюся на земле химеру.
– Ты озаренный высшим духом и… понимаешь речь богов? – изумленно выстонал гибрид.
– Я посвященный, воин. И для тебя я здесь каратель, приносящий смерть.
Ворон не ответил. Полуприкрыв тусклую янтарность глаз, качаясь на когтистых лапах, лелеял он в себе цель, ради которой стоило все вытерпеть, смиренье обозначить и выжить:
«Потомок знатного арийца и понимает речь царей…но он пока неразумный мальчишка… срастется кость – я стану вновь крылатым. Тогда придет и мое время».
– Твое время никогда не придет, – с брезгливой жесткостью сказал Евген, – ты не усвоил то, что было сказано. Я кшатрий. А воин никогда не оставлял врагам надежды.
Он вынул из кармана садовые ножницы, которыми резал шиповник. Присел на корточки. Молниеносным хватом уцепил висящее крыло Химеры. Щелкнув сталью, перекусил надломленную кость. И отшвырнул в кусты оперенный шмат крыла.
Втроем они смотрели на изломанный и страшный перепляс калеки: в пыли в ошметках чужих кишок и перьев, перемешанных с палым листом, бился хищник. Ударами крыла разбрасывал красно-бурый прах, швырял в переворотах тело во вздыбленных перьях. Драл наждаком по спинам скрежещущий, сверлящий уши, накаленный безумной болью почти младенческий крик.
– О-о-о… Кня-а-азь мой… Чернобог… я из-зу-ве-чен… возьми к себе, Владыка!
Недвижно, равнодушно взирал на агонию вековечный лес. Молчали, ошеломленно отступив, три человека. Металась за стеклом машины мать, силясь разглядеть за спинами мужчин в вороньем прахе младенчески кричащее существо – от крика сдавливало тисками сердце. Но выйти не могла, не держали после вороньей свары ноги.
Текли минуты и, обессилев, обвисло и застыло на земле грязно-бурое тело калеки.
– Ты оказался жидким на расправу, – разлепил спекшиеся губы Евген, – всего лишь потерял крыло и столько визга. Тогда как встретишь смерть? Ты ведь не нужен нам, и никому такой не нужен. Ты готов?
– И все-таки ты неразумный недоросток, а не воин, – шипяще проскрипело существо с одним крылом. Янтарным нестерпимым блеском разгорались круглые глаза, светя в людей напористыми гипно-фонарями. Истекало бытие, отпущенное ему. И воспаленный страхом мозг в отчаянной попытке выжить вдруг преподнес идею. Он повторил: – ты недоросток, а не воин.
– Вот так-то лучше, – щелкнул ножницами Евген, – отстричь башку такому наглецу куда приятней, чем визжащему от страха слизняку. По крайней мере, хоть сдохнешь по-людски. Но все же просвети, чем я не дотянул, по-твоему, до кшатрия.
– Разумный кшатрий-победитель перед отправкой в Навь плененного врага всегда использовал его для Яви. Навьючивал, как на осла, поклажу или военную добычу, иль оружие. А если тот смиренно ублажал хозяина покорностью, то удостаивался жизни. Работал и приумножал богатство хозяину и его роду. И год, и два, и десять. После чего его нередко отпускали. Завещано так было вашим Богумиром. И ты все это знаешь.