К столу подошел, молча положил на стол стопочку документов и заявление высокий парень. Завлабша с усилием подняла веки, и будто напоролось на серый, неломкий взгляд. Над клиновидным, рельефно-разбухшим под тенниской торсом, на тугой шее парня сидела скуластая, облитая кирпичным румянцем голова с выгоревшей до белизны буйной шевелюрой.
Чуть подрагивали тонко очерченные ноздри прямого носа. Холодной ртутью мерцали, физически ощутимо давили глаза. Уйти от их просвечивающего рентгена было неимоверно трудно. И Софья вдруг ощутила, как дыбом встает у нее на спине несуществующая шерсть. Они были биологически разными на этой земле. Настолько несовместимо разными могут быть гиена и молодой залетный лев, нагло поправший гиено-местечковое существование в саванне.
Софья сморгнула и отвела взгляд от парня. С мгновенно закоксовавшейся в ней враждебностью выцедила:
– Приходя в общественное место, полагается говорить: «здра-асьте». Вас этому в деревне не учили?
– Приходя в общественное место, полагается оставлять на своей кухне бигуди и кухонную злость, – с интонацией английского лорда отозвался парень.
Софочка задохнулась. Абитуриент уходил в обвалившейся тишине. В голове его в заезженном ритме прокручивался эпизод, эпицентром которого была эта Софа: двое кавказцев склонились над столом. Один из них – горбоносый, юркий с рыжими усиками, ерзая задком, пишет. У этой…с сочно-кровавой полоской губ, молочно сверкают козьи грудки под разорванной кофтенкой. Она остервенело и дико мечется по кабинету. Взвизгивает, размазывая по щекам черные потеки туши:
– «…Пытался изнасиловать, избивая при этом по лицу.» Записал?
Она нагибается, тыча грудками в хорьковую спину пишущего, шипит:
– Чурка неграмотная, в слове «изнасиловать» две ошибки!
Члены приемной комиссии за шестью столами смаковали только что случившееся: Соню никогда еще так публично не макали!
Она раскрыла рот, намереваясь выпустить речитатив вдогонку клиновидной спине: «Что ты себе позволяешь?! Хам!».
Но горло, стиснутое неведомым опасением, выпустило нечто родственное гусыне на яйцах:
– Ч-ш-ш-ш…
Она сомкнула губки и застегнулась душой под взглядами. Уткнулась в оставленный листок. Ровным крупным почерком его венчала фраза:
«Прошу принять меня абитуриентом на спортивный факультет вашего эрос – института. Евгений Чукалин».
Софья увязла в последнем сочетании: «эрос – института» что за бред… это про что, это как?!
«Издевается над всеми, сволочь». Наконец созрел в ней окончательный настрой. Она возненавидела автора заявления хищно и навсегда.
Это каленое чувство оформилось в действие уже к вечеру. Соня знала цену своим рекомендациям. На исходе рабочего дня она успела переговорить с доцентом кафедры физвоспитания Джабрайловым, принимающим у абитуриентов экзамены по специальности. Затем, немного погодя, заловила декана спортивного факультета Щеглова.
В коридорных едких флюидах, среди свежее окрашенных стен рядом с деканатом, Софья застопорила декана за нижнюю пуговичку клетчатой безрукавки:
– Евгений Максимович, к вам на факультет ломится некий Чукалин. Хотите мое мнение?
– Хочу, – покорно отозвался декан, нежнейший и верный спутник по жизни своей красавицы супруги, Верочки Силантьевой, подарившей России не одну чемпионку по художественной гимнастике. Ему до озверения хотелось не мнения этой проректорской царап-мадамки, а арбуза и пива, которые с утра настыли в домашнем холодильнике.
– Это патологический хам и наглец. Мы с ним нахлебаемся, если он поступит, – сверкнула чекрыжными лезвиями своего спецстатуса ректорская Эсфирь.
– Благодарю вас, Соня, учту, – осторожно высвободил пуговку из цепкой лапки декан. Он знал, что учитывать Софочкино мнение придется. Процентов на девяносто.
И потому пришел на экзамен в ту группу, куда записали Чукалина.
Экзамены по специальности, на которых предстояло отсеять две трети поступавших на спортфак (три человека на место) принимал доцент Хасан Джабрайлов: напористая, потрепанная жизнью лысая спирохета в брюках дудочках. Баскетболист, доцент и бывший партнер казахского великана Васи Ахтаева, с коим некогда был у них отработан смертельно неотразимый номер.
Пешком, без мяча продравшись к щиту, Вася опускал набрякшие клешни рук и расставлял ноги гигантским циркулем. В трусовой развилке циркуля устало и мокро свисал слоновьих масштабов механизм. Тем временем Хасан, будучи еще молью непобитый в то департационное время, крутился по баскетплощадке виртуозным зигзагом. Он чертоломно вертелся и лупил по полу баскетбольным мячом, не глядя на него, будто привязанного к липкой ладошке. Ястребиный его зрак цепко и неотрывно держал в прицеле один желанный ориентир: Васину развилку.