– Не понял. Ты не собираешься здесь учиться?
– Конечно, нет.
– Оригинально. За каким чертом вся эта клоунада с экзаменом?
– Увидеть всех вас, передать привет пальцем деланым доцентам Джабрайлову с Багировым от моего учителя. И вам впридачу.
– Что за приветы, от коих Джабрайлов валится в клинку с приступом? Что ты ему ляпнул?
– Жидковат доцент оказался. Вы, наверно, покрепче, все же в высоком кресле сидите. Правда, в чужом.
Щеглов откинулся на плетеную спинку кресла, закрыл глаза. На щеках вспухли, но тут же пропали желваки. Сидел, седой, скучный, подставляя лицо солнечному зайцу – слепящему пятну из холщовой прорехи над головой. Заговорил размеренно, не открывая глаз.
– Вот что, молодой человек… как вас там, Чукалин? У вас мания величия на базе вялотекущей шизофрении. Мне, как декану, стал неинтересен дальнейший разговор, не смотря на ваши исключительные данные. А если проще: пошел вон, наглец. Заберешь свои документы сегодня же.
Щеглов отхлебнул ситро, смакуя, смочил горло прохладной шипучей влагой.
– Хорошая реакция у вас на наглецов. А привет вам я все же передам от моего учителя. Его зовут Аверьян Станиславович Бердников. Тот самый, в чьем кресле вы сидите. Счастливо оставаться в вашем колодце, Евгений Максимович.
Он поднялся, пристроил на стул, стал застегивать сумку, искоса поглядывая на декана. Крепок оказался мужик, выдержал удар прилично. Поставил стакан на стол – не колыхнулась пузырчатая гладь внутри. Сцепил руки. Убрал их со стола: дрожью взялись пальцы.
– Он что… жив? Его же куда-то умирать увезли, – спросил, наконец, цедя слова через горловой спазм, декан.
– Выжил. Что, некстати?
– Сядь, – тихо попросил Щеглов, – расскажи все.
– Все – долго.
– Я не тороплюсь.
– Всего не получится. А главное я рассказал Джабрайлову.
– Тогда повтори мне.
– Мадам Софья Борисовна стала липнуть к Бердникову, когда тот зашел на минуту в ее лабораторию. Аверьян Станиславович отцепил ее лапки, попросил не кушать чеснок перед уходом на работу и вышел. Тогда она разодрала кофту на груди, бухнула лбом в стол и завопила. Прибежали Джабраилов с Багировым. И втроем под диктовку Софьи накатали письмо ректору и в партком: Бердников пытался изнасиловать невинную целочку, избивал ее при этом. Доказательство: фингал на лбу и голые цицки под рваной кофтенкой. После чего его исключили из партии и вышибли из института. Вы тоже голосовали с женой «за».
– Почему я должен был верить Бердникову, но не двоим свидетелям и потерпевшей?
– Потому что Бердников не способен на такое. И вы это знали.
– Это не аргумент для партийных органов.
– И для вас лично? Вы ведь автоматом шли в его кресло вместо Аверьяна Станиславовича.
– А ты еще тот мерза-а-а-авец! – изумленно выцедил Щеглов.
– Был еще один главный аргумент: вы должны были, поверить Бердникову хотя бы потому, что русский. Как и он! – с жесткой давящей силой выдавил Чукалин. – Но нас, русских, топят в интернационализме, как кутят в помойном ведре. И этот интернационализм пока исподтишка продолжает здесь столетнюю кавказскую войну с Шамилем. Он убивает из-за угла, режет кур, свиней и коров у русских, гадит ночью на крыльцо, бьет стекла, насилует школьниц в лесу. Мы нахлебались этого по горло с отцом и матерью в Чечен-ауле, а теперь хлебаем в Гудермесе, как тысячи таких же по всей Чечне. Нас отучили от понятий «родовая память» и сплоченность. И потому все это не сработало, когда увольняли Бердникова. И это не сработает, когда Джабрайлов полезет на ваше место. Он обязательно полезет. И вас то же вышибут каким-нибудь заявлением под диктовку ректорской сучки. А все русские на парткоме, как и вы тогда, проголосуют «за». Джабрайловы полезут скоро здесь во все теплые щели, как клопы. В этом их генетическая сущность. А вы будете хлопать ушами и предавать своих одного за другим, не понимая, что единственный наш шанс – сплоченность славян на своей земле, политой кровью наших предков на Кавказе. Нам бы хоть половину еврейской сплоченности. Всего наилучшего, Евгений Максимович.
– Сидеть! – тяжело придавил командой Щеглов. Помолчал, угрюмо сопя, катая желваки по скулам. Поднял голову.
– С тобой, оказывается, есть смыл поговорить на серьезные темы. Но как-нибудь в другой раз, и не здесь. Сейчас я хочу узнать об Аверьяне. Что с ним было?
– Извините, Евгений Максимович, но теперь мне не интересен разговор с вами.
Щеглов перетерпел оплеуху, заставил себя усмехнуться.
– Что, совсем безнадежен?