– Я этого не сказал.
– Расскажи мне об Аверьяне, – тихо попросил Щеглов.
– Вы сами много знаете. Его выгнали из партии, института. После в… выстрела... – Евген с усилием болезненно глотнул, – его увез из больницы в Сибирь дядя. Вывез куда-то на Байкал, в горы, к духоборам и староверам.
Через полгода он встал на ноги и еще два года восстанавливался по какой-то системе. Там и сменил фамилию на дядину. Теперь он Бадмаев. Три года назад приехал в Гудермес и организовал спортшколу. Второй секретарь горкома – его друг, помог. Наш класс – первые выпускники Бадмаева.
– И что он тренирует?
– Все.
– Что значит «все»? Он мастер спорта по акробатике, наш тренер Омельчененко, его ученик.
– Он тренирует акробатов, пловцов, легкоатлетов и русский рукопашный бой.
– Лихо. Галопам по Европам. Набрал всякой твари по паре?
– Все наши трое, что поступали в этом году в Ленинграде, уже студенты. Прошли там на спортфак первыми номерами: акробат, самбист, пловец. Там закончились экзамены раньше, чем у вас.
– Да, впечатляет. А что ж ты от компании отбился?
– У меня свои планы.
– Можно полюбопытствовать, какие?
– А вам не любопытно, Евгений Максимович узнать о жизни Бадмаева после самострела, после того, как вы заняли его место?
– Нет.
– Почему?
– Потому что о Бердникове я буду узнавать не от тебя, а от него самого. Когда поеду к нему… чтобы получить все, что мне причитается.
– Вы думаете, он захочет с вами разговаривать?
– Но ты же явился с его приветами, чтобы поиграть с нами в кошки-мышки. Я от тебя хочу узнать о другом – он работал с тобой три года. Сегодня я видел результаты из окна в институте, и здесь в бассейне. Не задирай нос, но подобного кадра к нам еще не поступало. Как и чем вы наклепали эту технику, за счет чего? Кстати у тебя, сколько кубиков в легких?
– Восемь с половиной.
– Это дыхалка взрослого пловца, минимум мастера спорта.
– А я и есть мастер.
– Кто присваивал, когда?
– Никто. Просто шесть раз вылезал за мастерской норматив в бассейне.
– Тогда ты никакой не мастер. Никто из судей это не фиксировал. Ты не был ни на одних соревнованиях. В чем дело?
– А зачем, Евгений Максимович? Ни Аверьяну Станиславовичу ни мне, это сейчас не нужно.
– Бред сивой кобылы, чушь какая-то, – свирепо и растерянно пожал плечами апологет результатов, судья и тренер до мозга костей Щеглов, – тогда какого черта вам вообще в спорте нужно?!
Чукалин молчал, смотрел в строну.
– Ладно, проехали, – сдал назад, сворачиваясь в персональную ракушку, декан.– Вернемся к нашим баранам. За счет чего вы нарабатываете мышечную выносливость и кубатуру легких?
– Как вы сказали: не здесь и не сейчас. И то, если позволит Аверьян Станиславович. Извините, мне пора. Надо забрать документы.
– Удели мне еще пару минут, тезка – попросил декан. Ты собираешься уйти от нас?
– Я уже ушел, как только пришел.
– И чем ты намерен заняться, куда поступать?
– В нефтяной. Здесь нет третьего института.
– Ты хочешь бурить скважины, варганить из нефти бензин?
– Я хочу петь в опере Виктора Соколова и играть на фортепиано – отстраненно и холодно уточнил Чукалин.
– В нефтяном учат несколько иному, – осторожно заметил Щеглов, старясь впадать не совсем уж в полный идиотизм. Он стал привыкать к шоковым вывертам собеседника, за которыми чувствовалась стальная воля и какая-то своя, до дикости непривычная логика. И Щеглов, собираясь в комок, стал готовить себя к предстоящему разговору: он боялся этого разговора, поскольку никогда еще не была столь высока планка, которую предстояло одолеть в единоборстве с этим юным и жестким парнем, карательно свалившимся сегодня на его голову.
– У меня нет никакого преимущества перед тобой, кроме одного, – собрался с духом и начал Щеглов -набитых на лбу шишек от жизни. Зачем тебе набивать такие же, если уже есть мои? Я ведь уже учился в Питере на мехфаке перед Лесгафтом. Поверь мне: ты гуманитарий до мозга костей. Ты никогда не станешь технарем. В нефтяном один сопромат сломает тебя за пару лет, а добьет органическая химия и математика. Эти технические химеры сушат гуманитарные мозги и деформируют нас, гуманитариев. Ты все равно сбежишь оттуда, когда почуешь, как эта техшелуха жареной пылью жжет твои извилины. Эта информация чуждая тебе и твоей сути. Она высосет все твое время. Его не хватит ни на оперу, ни на фортепиано. Останься здесь, и ты получишь все возможности для роста в спорте и искусстве.
– Зачем вам это нужно, Евгений Максимович? – все еще отстраненно спросил Чукалин – вам ведь придется перешагивать через труп Софочки.