– То есть?
– Час назад она сказала ректору: передай Щеглову, что это дерьмо Чукалин пройдет в институт только через мой труп.
– Откуда ты это знаешь? – Покрылся испариной Щеглов.
– Я не люблю врать, Евгений Максимович. А правда для вас несъедобна. Я просто знаю.
– Кошмар. Оборзеть можно. Вы виделись с ней несколько минут. Чем ты ее так достал?
– Тут – человек и аскарида. Вы не ловили себя на том, что в вашем деканатском чреве ворочается и отравляет его испражнениями матерая аскарида? За восемь лет ее спортлаборатория выдала хоть один результат? Помогла тренерам в методике? Провела полезные исследования тренировочных процессов? То, что выдавала Софьеборка – наглая туфта, списанная с таких же тупых методичек. Тренеры разбирали ее цитатки на анекдоты.
– Ты и это знаешь…
– Я знаю еще, что Бердников перед вами созрел закрыть ее местечковую лавочку для спаривания и распития водяры.
Щеглов медленно ощерился:
– Что, если я тоже дозреваю?
– Давайте пождем полной зрелости. Еще одна причина моего ухода: здесь Джабрайлов с Багировым.
– И отсутствует Бадмаев?
– Именно. У меня не будет другого тренера, кроме него.
– Это – моя забота. Я сегодня еду к нему.
– Сегодня?
– Сейчас. Он мне нужен.
– Напрасная трата времени.
– Ты так полагаешь?
– Во-первых, вы его не узнаете, он в корне изменился, стал другим. Во-вторых, не поймете. Его шип мудрого змея Као понимают только те, с кем он работает.
– Тогда…ты со мной. Переводчиком, со змеиного на русский.
– Он не пойдет под вас, Евгений Максимович. Он успел пустить там корни, ему хорошо и спокойно с нами.
– Вы скоро разлетитесь – это раз. А второе: ты нас не знаешь, мальчик, – нагнулся к Евгену и яростным шепотом взорвался декан. – Ты не знаешь нас, тех, кто высекает таких как ты! Ты не знаешь, как мы воем по ночам и рвем зубами подушку, когда твое изделие, суть твоей жизни хапает из рук и ворует кодла пенкоснимателей. Ты вложил в парня спортивную жизнь, душу, ты сделал его на девяносто процентов!
Но когда он стоит на чемпионском пьедестале, рядом с ним крутится и пожинает лавры ворюга, двуногая тварь, которая присосалась к нему на самом последнем этапе и отобрала у тебя. Она не вложила в парня и сотой доли твоей крови и твоих нервов. Но она холуйствует в верхах и при тузах! И имя первого тренера – для нее табу. Эта тварь душит фамилию первородца в зародыше, когда ученик пытается напомнить о первом наставнике и тренере.
Я дам Аверьяну возможность вести таких, как ты, с нуля и до олимпийской медали. Я сумею пробить для него тренерскую школу высшего мастерства, со мной уже говорили на эту тему в обкоме. Я буду при нем снабженцем! Кухаркой! Уборщицей! Мы с ним одной крови. И имя Аверьяна должно греметь на всю Европу, мир!
– Рядом с вашим?
– А ты как думал?! – плеснул в глаза Евгену перламутровым оскалом декан – рядом с моим.– Ты едешь со мной? Или мы будет обмениваться с Аверьяном писульками?
– Вас скушают, Евгений Максимович. Ректор, Софочка, Джабрайлов с Багировым. Эта компашка сожрет вас с Бадмаевым и выплюнет косточки, – поставил последнюю контрольную загородку Чукалин.
– Эта мои заботы! – Рявкнул Щеглов, уже не держа голоса, так что разом развернулся на них весь бассейн.
Неукротимо – яростным, белым овалом пульсировала его аура, плавно перетекая по окаему в кипящий рубиновый сок. Тот слабел, выцветал в малиновую голубизну, истаивал до туманца и сливался с безмятежностью небес.
– Так ты едешь?
– Бегу на цырлах, – с жутковатой любезностью отозвался младший, и вроде бы подровнявшийся под декана, тезка, – но мне нужно пятнадцать минут. Я сбегаю в институт посмотреть.
– Что посмотреть? – нетерпеливо глянул на часы Щеглов.
– Вашу икону, – выдал свой последний ребус абитуриент Чукалин. Убежал.
Он исподволь, вкрадчивым напором раскалял эту спорт-шишку с самого утра, он звал его в спарринг к учителю своему, звал – не пуская. Играл свою зазывную игру, стращал и завлекал, дергал нити самолюбия, калил и опускал декана в остуду высокомерных возражений. Теперь боевой клинок, кажется, готов. И светит устойчиво холодным блеском перед боем в институте. Он должен, он обязан был вернуть Бердникова из Гудермеса в тренерскую необъятную ширь. Которая может возникнуть только в этом институте.
ГЛАВА 18
Разум Энки был воспален грядущей катастрофой. В который раз перебирал он в памяти смысловые блоки разговора с Полифемом. И самый главный блок – построить Ковчег, как фильтр для аборигенов… отфильтровать громадный, расплодившийся на Ки этнос, в чьих генах пульсировала хромосомно тварь Хам-Мельо… убить весь био-вид разумных, к созданию которого он сам приложил руку… стереть с лица земли неповторимость целого народа, несущего угрозы послепотопной жизни…