И высшим принципом ее стала вечевая гармония и справедливость, столь небывалые под небосводом, что побежденные и плененные войском Буса рати сарматов, гуннов, ромеев, готов, печенегов, забыв о родичах своих и воле, молили на коленях оставить их служить на благо Русколани. И высшею наградой для оставленных было разрешение взять в жены деву и, заведя детей, пустить здесь родовые корни.
Чтят свято Бусово время в памяти, в преданиях, в мифах иранцы и иракцы, индийцы, турки и китайцы, аланы-осетины и германцы, прибалты, скандинавы – ибо единым выдохом укоренился в генной памяти народов столь же единый гимн-молитва земному князю Бусу-Белояру (почти такой же, как божеству Перуну). Прорвав века, достиг он нас каменным надгробным изваянием Бусу-Белояру в Алании с могучим колокольным текстом.
Но лавины злобы, искажений и умолчания обрушили потомки Хам-мельонов и Сим-Парзтов на эту фигуру, великана ведической яви, стирая, выскребая ее из памяти потомков.
И дело довершил Никейский собор, отринувший, как главный постулат ведичества – перевоплощение и бессмертие душ, так и пантеон великих создателей Русколани: Богумира, Ария-Оседня, чьим прямым потомком явился к нам Иоан-Креститель и позже – сам Христос.
Составною частью Перунова трона, его Советом сиял ведический синклит прапредков Русколани: Эгрегор казачий, все те казаки, кто ныне притекали к трону.
Тут был Ерофей Хабаров, сбиравший для Московии ясак: пушнину, хлеб и соляные варницы с племен на Зее и Амуре. А сами племена, отсмаковав хабаровской власти, подались с охотою, под тяжкую хотя, но защитную длань Московии.
Светилась кротостью душа Дмитрия Ростоцкого, создавшего богоугодный и огромный манускрипт «Жития святых».
Ворочалась неугомонно в эгрегоровом Союзе субстанция Степана Разина, исполосованная вся, казалось, ятаганами крымских татар и янычарами иранского шаха. А уж затем после сей разминки размахнувшись во всю необъятную воинскую ширь, подмяла походя Самару, Саратов, Симбирск. Отколотила под горячую руку правительственное войско князя Львова: а не попадайся на пути!
И был тут Владимир Атласов, прирастивший восточную окраину Руси не чем-нибудь завалящим подо льдами, а гейзерно-пушнино-рыбною Камчаткой, на коей умещались в той поре с пяток всяких там Даний с Нидерландами в придачу.
Там был Богдан Хмельницкий, топивший в громе и огне пушек турецкие эскадры, и гнавший в хвост и гриву с родимой Гетманщины ляхов. Он и привел под самодержавного российского орла большеглазую Неньку-Украину.
Тут был Семен Дежнев, чья незапятнанность души изранена была мучениями походов по Лене и Вилюю, Оймякону. Там, в лютой стуже Заполярья, в размашисто-косматой шири лесотундры, шла кропотливая разведка края с побережьем, обогативших казну российскую пушниной, золотом, моржами. Венец всего похода – открытый им пролив «Беринга», открытый за восемьдесят лет до самого Беринга. Но так и не переименованный по праву.
Тут излучали эманацию отваги Матвей Платов, Сидор Белый, Алексей Бескровный, Антон Головатый, Федор Денисов, покрытые российской славой воеводы, чьи пушки, пики и пищали топили галеры янычар, косили вражьи рати турок, шведов и французов под Измаилом и Полтавой, на Каспии и на Днестре. Их доблесть, обрастая легендами, навека впаялась в пантеон казачьей славы.
Тут был и Григорий Сковорода, поэт, философ и флейтист, сочинивший свою библию. И соприкоснувшись с самородной глыбой этого творения, ставя ее выше офарисеенной церковной библии, Лев Толстой с изумлением воскликнул: «Сковороду будут вспоминать и через тысячу лет!» Не сбылось. Нещадно-селевой поток из ненависти, лжи, целенаправленно спущенный на казачество троцкистско-свердловской стаей, сжег, уничтожил письменную память о великанах русского духа.
Здесь был Максим Власов, легендарный воин польской и французской компании, русско-турецкой и кавказской войн – израненный, исколотый саблями, штыками, которого просил, склонивши голову, сам император Николай I: «Знаю, ты страдаешь от ран, но послужи еще, как служат старые слуги, такие же богатыри, как ты! Не может ныне Отечество без тебя обойтись».