Внутри колец выгорало всё живое, и визг тысяч тварей тонул в гуле огня. Особенного огня, настолько горячего, что песок под ним плавился и превращался в стекло. А вместе с ними сгорали и тела погибших защитников степи.
Следом стена двинулась вширь. Она принялась выжигать уже тех, кто остался по внешнюю сторону, в попытке дотянуться до другой такой же стены, чтобы создать единую зону во власти огня. Изнутри в небо рвались столбы копоти, и в этих столбах вихрился пепел от всего, что осталось перед валами после дневной бойни.
Твари снаружи кольца метались вдоль огня, совались в него по своей безголовой привычке и вспыхивали факелами, а стена расходилась дальше, метр за метром, и жгла всё без разбора. Жар доставал до валов, и орки на стенах прикрывали лица щитами.
К закату огонь занял степь на километры вокруг лагерей. Сколько тварей сгинуло в этом пожаре, никто даже не пытался считать. Но даже после него на дальних краях степи ворочалась живая масса, которой хватило бы на новый штурм.
К ночи пламя угасло, и от самых валов до горизонта легла чёрная гарь с белыми пятнами костей. Погребальная стража вышла на пепелище без охраны и без факелов. Старики чертили круги пеплом и собственной кровью, а потом запели, и от этого пения варги по всему лагерю прижали уши. Первыми над костями поднялись духи — бледные силуэты орков и тварей вперемешку. Следом из-под пепла полезли скелеты, а над сгоревшими заслонами встали призраки избранных с тенями своего оружия в полупрозрачных руках.
Стража подняла новое, запретное войско. Три сотни шаманов и стражей стояли кругами через всё пепелище, и от каждого тянулись невидимые нити к десяткам тысяч поднятых. Гхарзул держал середину этой сети и старел на глазах: за первый час его выбелило до последнего волоса, за второй он перестал слышать живых.
За всё в этом мире приходится платить… Порой даже собственной жизнью.
Мёртвые легионы двинулись на уцелевшую часть орды тварей в полной тишине. Шли они той же ночной степью, по которой днём отступали живыми, и рвали врага без устали и без страха. Духи проходили сквозь панцирные пластины, сбивая Восприятие безголовых. Скелеты вцеплялись в щупы и висли на них гроздьями, вонзая хрупкие мечи и ещё горячие стальные секиры в тела врагов. Легион мёртвых пришёл на зов хозяев степи.
С валов на эту битву смотрели молча. Воины узнавали в бледных силуэтах вчерашних соседей по строю, и от такого зрелища мутило даже седых ветеранов. Кто-то тянул к губам обереги, кто-то отворачивался, другие просто пили самую горькую орочью гроку из всех, что только можно было найти во флягах.
До рассвета в лагерях не было слышно сигнальных призывов. Армия отдыхала, зализывала раны, считала потери. И лишь немногие видели, к чему приводят игры с мёртвыми…
Погребальная стража сама стала живыми мертвецами, что падали без сил один за другим. А мёртвые… Они просто теряли поводок и становились сами хозяевами своей злобы. И шли убивать. Благо вокруг хватало целей, и они не развернулись в сторону Тур Кламена.
Дир поднялся на гребень, и его рык прокатился по лагерям:
— Никому не высовываться из-за укреплений. Ворота запереть, наружных огней не жечь. Пусть мёртвые воюют с монстрами. А мы подождём рассвета.
К полуночи генералы свели списки. Морхад доложил первым: из тех отрядов, кто встретил рассвет в строю, каждый третий остался лежать на поле. Задгар добавил вторую половину беды: ещё столько же раненых лежит по шатрам лекарей и телегам, и половина из них может пополнить списки павших. В итоге в строю у царя оставалось от семисот до восьмисот тысяч воинов, точнее в этой каше не сосчитала бы ни одна писарская сотня.
Дир принял оба доклада стоя и никого не отпустил отдыхать. Резервные сотни сменяли на стенах выживших, раненых уносили в глубь лагерей, кузни работали под пологами, пряча свет горнов от мертвецов.
Морхад под конец доклада замялся и выложил последнее:
— Среди павших девять вождей кланов и почти вся штурмовая гвардия первой волны.
Дир выслушал и это. Списки погибших вождей он забрал себе, свернул и убрал под нагрудник, к донесению Каргада.
— Никто не будет забыт. Эта война за будущее степей — наше бремя и долг.
О том, что слишком кровожадная натура орков и многочисленные жертвы во время кампании по объединению пяти племён привели к Срыву, он не стал говорить, а другие не стали ему напоминать. Что сделано, то сделано. Остаётся лишь разбираться с последствиями.