Но под этим страхом, глубоко, пустила корни другая, трепетная и опасная мысль. Шанс. Тот самый, что ускользнул от неё в Сочи в вихре музыки, боли и его ледяного прощания. Он был здесь, на другом конце страны, а теперь летел к ней. И они будут работать. Будет время. Будет пространство. Будет его взгляд, который она помнила во всех подробностях: восхищённый во время презентации, тёплый и открытый у моря, полный боли во время танца.
«Не твоё», — сурово напомнила она себе, глядя в отражение в окне на темнеющее камчатское небо. Но голос внутреннего цензора звучал уже не так уверенно. Потому что «не твоё» относилось к Ладе, обрученной, связанной обязательствами. А эта Лада — исчезла. Осталась просто Лада. Свободная. И в этой свободе было право хотя бы помечтать. Хотя бы попытаться увидеть в его глазах что-то, кроме профессионального уважения и горькой жалости.
Она подошла к шкафу. Деловой костюм, конечно, будет основным оружием. Но пальцы сами потянулись к другому — к платью того самого абрикосового оттенка, в котором он увидел её на прощальном ужине. Она не наденет его на встречи. Но, может быть… вечером? Если будет неформальный ужин? Если…
Она резко захлопнула дверцу шкафа. Нельзя забегать вперед. Нельзя строить воздушные замки из того же материала, что и её прошлые ошибки. Сначала — работа. Безупречная работа. Она должна быть идеальной в эти два дня. Должна доказать ему — и, в первую очередь, себе — что она не сломлена. Что она, избавившись от балласта, стала только сильнее.
Но, стоя посреди ставшей вдруг такой просторной квартиры, она позволила себе одну маленькую, крамольную мысль. "А вдруг..." Она провела ладонью по своему левому безымянному пальцу. Кожа там была гладкой, более бледной. Никакого кольца. Никаких обещаний, данных не тому человеку.
Мир очистился. И в эту чистоту, как первый луч солнца после долгой полярной ночи, теперь врезался он. Алексей Громов. Её страх и её тайная, дрожащая надежда. Впереди были два дня. Два дня, чтобы показать ему, кто она на самом деле. И, возможно, узнать, что скрывается за его ледяной маской. Шанс, который даётся нечасто. И она, Лада Крылова, не намерена была упускать его вновь. Даже если для этого придётся снова открыть своё сердце — уже умное, осторожное и до смерти напуганное.
Глава 13
Самолёт приземлился в Петропавловске-Камчатском с опозданием в четыре часа. Виной всему был густой туман, намертво вцепившийся в Авачинскую бухту — то самое «камчатское гостеприимство», о котором Алексей читал в сводках погоды, но никогда ещё не ощущал на себе всей его подавляющей мощи. Эти четыре часа томительного ожидания в душном салоне, пока пилоты ждали разрешения на посадку, стали для него последним кругом ада перед чистилищем встречи.
Он вышел из самолета, и его ударило в лицо резким, солёным ветром, пахнущим водорослями, рыбой и чем-то диким, первозданным. Воздух был не воздухом, а густой субстанцией. Это не было похоже ни на что, с чем он сталкивался раньше. Как и его собственное состояние.
Вместо запланированной короткой встречи с логистами в офисе, его прямо из аэропорта повезли в гостиницу. Город, мелькавший за окнами темноты, казался призрачным — низкие, прочные здания, тусклые огни, и повсюду туман. Он чувствовал себя не генеральным директором, приехавшим с инспекцией, а тайным агентом, заброшенным на враждебную, но манящую территорию.
И весь путь, и процедуру заселения в номер (с видом, как ему сказали, на ту самую бухту, которую сейчас не было видно), он проживал в одном-единственном, навязчивом вопросе: Как себя вести завтра?
Рациональный, вышколенный годами управленец диктовал единственно верный сценарий: быть «Громовым». Отстранённым, безупречным, слегка холодноватым генеральным директором. Держать дистанцию. Общаться только по делу. Его резкий уход после танца в Сочи уже задал эту траекторию. Следовало её придерживаться. Это было безопасно. Для дела. Для его репутации. Для его уже изодранной в клочья психической устойчивости.
Но внутри этого железного каркаса бушевал другой человек. Тот, что месяц не спал. Тот, чьи пальцы сжимались в кулаки при мысли о другом мужчине рядом с ней. Тот, кто помнил не графики её выступлений, а как ветер трепал её каштановые волосы на том диком пляже. Этот человек отчаянно хотел показать, что рад её видеть. Что эти тридцать один день без неё были пустыней. Хотел спросить, как она. Как она на самом деле. Стереть с её памяти тот свой ледяной, оскорбительный уход. Увидеть в её глазах не почтительный ужас подчинённого, а отклик. Жажду. Хотя бы интерес.