В последний раз окинув себя взглядом в полный рост, она медленно провела пальцем по левой руке. Никакого кольца. Только лёгкий, едва уловимый след, который уже почти исчез. Свобода. Она улыбнулась своему отражению — не широко, а с лёгким, уверенным изгибом губ. Готова.
Ровно в 9:30 она была в холле отеля, где остановился Алексей. Она пришла раньше, чтобы владеть ситуацией. В руке — планшет с документами, в другой — элегантная кожанная папка. Она не суетилась, не поглядывала на часы. Она стояла у высокого окна, глядя на Авачинскую бухту, по которой ходили низкие, рваные тучи. Внешне — картина абсолютного спокойствия и компетентности. Внутри — ровный, мощный гул, как от работающей турбины. Волнение было, но оно было подконтрольно, направлено в нужное русло.
Она репетировала в голове первые фразы. Деловые, уважительные, но лишённые подобострастия. «Алексей Викторович, доброе утро. Машина подана, все документы готовы. По дороге я могу кратко ознакомить вас с последними изменениями со стороны «Тракта». И всё. Ни намёка на личное. Ни тени того, что происходило между ними в Сочи. Она даст ему возможность сделать первый шаг. Или не сделать. Её задача — быть безупречной. А дальше — как карта ляжет.
Ровно в 10:00 из лифта вышел он.
Алексей Громов. В тёмно-синем костюме, который сидел на нём так, будто был второй кожей. Лицо — слегка уставшее, но собранное, с тем самым знакомым, непроницаемым выражением. Его взгляд, сканирующий холл, нашёл её.
И в этот миг вся её тщательно выстроенная уверенность была подвергнута испытанию на прочность. Она почувствовала его взгляд на себе — физически, как касание. Он скользнул по её фигуре в этом безупречном костюме, на секунду задержался на её распущенных волосах, встретился с её глазами.
Лада не опустила взгляд. Она сделала два шага навстречу, её каблуки чётко отстучали по мрамору и уловила в его глазах не просто профессиональную оценку. Мелькнуло что-то ещё. Вспышка. Быстрая, как свет далёкого маяка в тумане. Удивление? Признание? Восхищение?
— Алексей Викторович, доброе утро, — её голос прозвучал ровно, спокойно, без единой дрожи. — Добро пожаловать на Камчатку. Машина готова. По дороге я могу рассказать вам о последних нюансах сделки.
Он кивнул, и его губы на мгновение тронуло что-то, почти неуловимое. Не улыбка. Скорее, тень реакции.
—Крылова. Доброе утро. Вы… выглядите собранно. Поехали.
Он не сказал «хорошо». Он сказал «собранно». Это был профессиональный, сухой комплимент. Но он что-то заметил. Он увидел перемену. И в его взгляде, когда он пропустил её вперёд к выходу, не было той ледяной отстранённости Сочи. Был пристальный, тяжёлый, изучающий интерес.
Садясь в машину, Лада чувствовала, как адреналин бьёт в виски, но не от страха. От азарта. Первый залп сделан. Её новое «я» — профессионал и женщина в одном флаконе — было представлено. Щит из уверенности и безупречного вида выдержал первый контакт. Теперь начиналась настоящая игра. И Лада, наконец-то свободная, была готова в неё играть. Не на поражение, а на самую главную в своей жизни победу.
Глава 15
Машина плавно тронулась, направляясь в сторону офиса «Тихоокеанского тракта». В салоне пахло кожей, чистотой и напряжённой тишиной. Алексей, делая вид, что изучает документы на планшете, краем глаза наблюдал за Ладой.
Она говорила чётко и по делу, излагая последние изменения в позиции партнёров. Её голос был собранным инструментом, но он ловил в нём новые тона — уверенность без надрыва, сила без необходимости что-то доказывать. И его взгляд, против воли, раз за разом возвращался к её рукам, жестикулирующим над папкой. К левой руке.
Сначала мозг отказывался верить. Это должно было быть обманом зрения, игрой света. Но нет. Палец был пуст. Совершенно, абсолютно пуст. Только гладкая кожа и лёгкий, едва заметный след. Кольца не было.
Внутри у него что-то громко щёлкнуло. Кровь ударила в виски. Он отвёл взгляд на мелькающие за окном пейзажи, пытаясь осмыслить этот факт. Она свободна. Значит, не носит. Значит, расстались. Значит, этот… исчез.
Мысль была настолько оглушительной, что он едва слышал её дальнейшие слова о тоннажах и фрахтовых ставках. В нём бушевал вихрь — ликование, такое острое, что его аж затошнило, смешанное с дикой надеждой и тут же набежавшей осторожностью. Почему? Что случилось?
Он не мог не спросить. Риск был колоссальным — пересечь личную границу, которую сам же и установил. Но молчать сейчас было выше его сил.