Глава 20
Утро, которое должно было стать началом идеального плана, началось с полного провала. Встретив Ладу ровно в девять у входа в офисный центр, Алексей отметил, как она эффектно выглядит даже в строгом синем платье — собранная, с сияющими от волнения и недосыпа глазами. «Готова к бою», — с гордостью подумал он.
— Доброе утро, Крылова. Проходите, — он кивнул, открывая перед ней стеклянную дверь. — Для начала зайдём ко мне, согласуем график и первоочередные задачи.
Они поднялись на его этаж, прошли через холл, полный утренней суеты. Новый секретарь, молодой парень Антон, тут же вскочил, чтобы доложить о запланированных звонках, но Алексей жестом остановил его: «Позже».
Он открыл дверь в свой просторный, строгий кабинет, пропуская Ладу вперёд. И замер на пороге.
На его собственном столе из массивного тёмного дерева, среди разложенных вчерашних отчётов, полулежала Анастасия. Его бывшая ассистентка. На ней была лишь откровенно короткая шёлковая рубашка, расстёгнутая до самого низа, чулки и… больше ничего. Её ноги были эффектно скрещены, в руке она держала его любимую ручку, которую томно крутила в пальцах.
— Алексей Викторович, а я заждалась, — сладким, слегка хрипловатым голосом произнесла она, даже не взглянув на Ладу. — Решила, что мы не всё с вами обсудили…
Воздух в кабинете стал густым и едким. Алексей увидел, как спина Лады, шагнувшей вперёд, резко выпрямилась, а затем она медленно, будто в замедленной съёмке, повернулась к нему. На её красивом, утром таком оживлённом лице, не было ни гнева, ни обиды. Только ледяное, абсолютное недоумение и стремительно нарастающее смущение. Карие глаза, секунду назад светившиеся интересом, потухли, став непроницаемыми.
— Извините, я… кажется, не вовремя, — произнесла Лада голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. Она кивнула в сторону Анастасии, не глядя на неё, и сделала чёткий шаг назад, к двери.
— Лада Сергеевна, стойте! — вырвалось у Алексея, но она уже выскользнула в коридор.
Ярость, белая и слепая, ударила ему в голову, выжигая всё на своём пути. Он вошёл в кабинет, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в огромном окне.
— Вон. Сию секунду, — его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. — Ты уволена. Без выходного пособия. За аморальное поведение и нарушение корпоративной этики. Одевайся и исчезай. Если через пять минут ты не покинешь здание, я вызову охрану, и тебя вынесут. И попробуй только подойти к Ладе Сергеевне с каким-нибудь бредом — я уничтожу твою репутацию в этой отрасли так, что ты будешь мыть полы в провинциальном гипермаркете. Всё поняла?
Анастасия, побледнев, сползла со стола. Наглость сменилась страхом. Она видела его настоящий, неконтролируемый гнев, и это было страшнее любой угрозы.
— Алексей, я просто…
— ВОН
Накинув лёгкое пальто, валявшееся на стуле и выбежала из кабинета, неся в руках свои туфли.
В коридоре она столкнулась с Ладой, которая, оправившись от первого шока, стояла у окна, делая вид, что рассматривает панораму Москвы. Анастасия остановилась, её взгляд, полный унижения и злобы, скользнул по безупречному костюму новой заместительницы.
— Что, милочка, тоже надеешься на что-то? — прошипела она так, чтобы слышала только Лада. — Не обольщайся. Он холодный как лёд. Или вообще… не по женщинам. Даже на таких, как я, не реагирует. Тебя ждёт та же участь — красивая должность и ноль внимания. Поздравляю с новым местом.
И, гордо вскинув голову, она направилась к лифту.
Лада не ответила. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, но не от слов этой Анастасии, а от общего абсурда ситуации. Дверь кабинета снова открылась. Вышел Алексей. Лицо его было бледным, с тонкими белыми линиями у сжатых губ. Он подошёл к ней.
— Лада Сергеевна. Это… непростительный инцидент. Она была переведена в другой отдел, но, видимо, решила устроить прощальный спектакль. — Он говорил с трудом, подбирая слова, что для него было несвойственно. — То, что вы увидели, не имеет ничего общего ни с рабочими отношениями, ни… ни с моими личными принципами. Это был акт непрофессионализма и хамства с её стороны. Я приношу свои глубочайшие извинения.
Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно таких уверенных, читалось что-то новое — уязвимость. Страх, что она поверит этой гнусной сцене.