Посреди светлого мраморного пола, в пятне последнего багрового света из окна, лежала, свернувшись в неторопливый клубок, змея. Чёрная, с едва заметным зигзагом вдоль спины. Гадюка. Она лежала неподвижно, лишь чуть покачивая головой, будто прислушиваясь к миру. Видимо, заползла с террасы, привлечённая теплом человеческого жилья.
Первым вырвался не крик, а короткий, перехваченный стон. Потом Лада отпрянула назад, ударившись спиной о косяк двери, и уже тогда закричала — высоко, пронзительно, от страха, который выворачивал душу наизнанку.
Через мгновение дверь её комнаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Алексей. Он был бледен, мокрые волосы прилипли ко лбу, на нём были только спортивные брюки, натянутые наспех. Его взгляд метнулся сначала к ней, и, убедившись, что она цела, приковался к чёрному клубку на полу. Всё внутри у него сжалось в ледяной ком от первобытного страха за Ладу. Он мысленно представил, как эта гадина поворачивается и кусает её за ногу, за руку… Но внешне он не дрогнул.
— Лада, — его голос прозвучал на удивление ровно, спокойно. — Стой. Не двигайся. Всё в порядке.
Она, прижав ладонь ко рту, лишь замотала головой, не в силах отвести взгляд от змеи.
— Слушай меня, — продолжал он медленно и чётко, как будто давая инструкцию. — Это гадюка. Они сами не нападают, если их не спровоцировать. Не делай резких движений. Она сейчас уползёт. Или я ей помогу. Я всё сделаю. Просто постой вот так, хорошо?
Она кивнула, чувствуя, как тело бьёт мелкой дрожью. Алексей, не сводя с рептилии пристального взгляда, медленно, почти не дыша, отступил в коридор. Она слышала его быстрые шаги, хлопок двери его комнаты, а затем возвращение.
В руках он держал большое, плотное банное полотенце. Он зашёл в комнату не через дверь, а с террасы, оказавшись между змеёй и Ладой, заслонив её собой. Это движение, это молчаливое «я между тобой и опасностью» заставило её сердце сжаться уже не от страха, а от чего-то иного.
Алексей присел на корточки на почтительном расстоянии. Его движения были плавными, выверенными. Он несколько секунд изучал змею, которая, почуяв движение, приподняла голову и зашипела, выставив тонкий раздвоенный язык.
— Всё, красавица, прогулка окончена, — тихо прошептал он, и в следующий миг быстрым, точным движением накинул полотенце сверху на клубок. Ткань тяжело упала, скрыв змею из виду. Алексей, не нажимая, аккуратно, через полотенце, подхватил свёрток и крепко, но так, чтобы не раздавить, зажал его в руках. Рептилия билась под тканью, но была надежно скована.
— Я сейчас, — бросил он ей через плечо и вышел на террасу, а затем в сад, удаляясь от дома.
Лада осталась стоять, прислонившись к стене, ноги стали ватными. Шок начал медленно отступать, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. Она слышала, как хлопнула калитка в дальнем конце сада.
И вот он вернулся. Через террасу. Без полотенца. Он вошёл в комнату, и в его глазах читалась огромная усталость и облегчение.
— Всё. Отнёс подальше, в заросли. Она…
Он не успел договорить. Лада, увидев его — этого сильного, бесстрашного мужчину, который только что спас её от самой примитивной и жуткой опасности, — не выдержала. Со сдавленным всхлипом она бросилась к нему, вцепившись руками ему в шею, прижимаясь всем телом, ещё дрожащим от адреналина.
— Спасибо…Спасибо… Я так испугалась… — её слова тонули в рыданиях, которые, наконец, вырвались наружу.
Алексей обнял её, сначала осторожно, а потом крепко, почти болезненно, прижимая к себе. Его ладонь легла на её затылок, гладила мокрые волосы.
— Всё хорошо Ладушка…Всё кончилось… Ты в безопасности… Я здесь… — он шептал ей в ухо обрывистые, успокаивающие слова, целуя её висок, щёку, сбивчиво, не отдавая себе отчёта.
Её слёзы были горячими и солёными на его губах. И в этом контакте, в этой абсолютной близости, после пережитого ужаса, что-то перемкнуло. Страх растаял, испарился, оставив после себя только чистый, неудержимый поток чувств.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, смахнуть большим пальцем слезу по её щеке. В его глазах не было больше ни начальника, ни спасителя. Была только всепоглощающая, долго сдерживаемая страсть и нежность, прорвавшие, наконец, все плотины.
— Лада…— просто произнёс он её имя, и в этом звуке было всё.
— Я больше не могу терпеть, — прошептал он, и это было похоже на стон или на приговор. — Ни секунды больше.
И его губы нашли её губы. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было падение. Захват. Утоление жажды, которая мучила его месяцами. В нём не было ни капли сомнения, ни тени начальника. Был только мужчина, который больше не мог и не хотел себя сдерживать.