Мысль о коне, некогда отброшенная как идиотская, вернулась в его голову после успеха с кошачьей перепиской. Если паштет и юридический абсурд сработали, то настоящий, живой, дышащий конь должен был сразить ее наповал. Он не просто купил абонемент, как робко предлагал Гриша. Он купил самого дорогого, самого породистого скакуна в клубе. И теперь он был его законным владельцем. По крайней мере, на бумаге, которую ему вручил сияющий от суммы чека администратор.
Дверь в конюшню скрипнула. Алик выпрямился, пытаясь придать своему лицу выражение томной небрежности, будто он проводит здесь каждые выходные.
Вошла Елена. Но не в привычном деловом платье, а в обтягивающих бежевых бриджах, высоких сапогах и простой футболке. Волосы были убраны под незамысловатую сеточку. Без макияжа, в легком слое пыли и пота, она выглядела... проще. Реальнее. И от этого еще неотразимее. В руках она несла седло, и движение ее было уверенным, привычным.
Ее взгляд скользнул по Алику, задержался на малиновом пиджаке, и в уголках ее губ заплясала знакомая искорка насмешки. Но потом ее глаза перешли на Цезаря, и все выражение ее лица изменилось. Легкая улыбка исчезла, сменившись сначала недоумением, затем — мгновенной, профессиональной оценкой и, наконец, — ледяной, все сметающей на своем пути яростью.
— Альберт, — произнесла она ровным, низким голосом, в котором не было ни капли приветствия. — Это что такое?
Алик расплылся в самодовольной улыбке. Вот оно! Она потрясена! Она в шоке от его щедрости и могущества!
— А это, Елена Сергеевна, мой новый друг. Цезарь. Красавец, правда? Я подумал, раз уж вы тут катаетесь, а я... тоже решил приобщиться к спорту. Так сказать, общие интересы найти. Решил прокатиться. А вас заодно и пригласить. Вместе веселее!
Он произнес это с напором, но внутри все сжалось в комок. Ее взгляд был не таким, как он ожидал. В нем не было восторга. Было нечто обратное.
Она медленно, не сводя с него глаз, как змея с кролика, повесила седло на ближайшую перекладину и подошла к Цезарю. Она не смотрела на Алика, ее все внимание было приковано к лошади. Она мягко положила руку на его шею, что-то тихо прошептала, и конь, секунду назад напряженный, расслабился, уперев морду ей в плечо.
— Откуда он у тебя? — спросила она, и в ее голосе прозвучала сталь.
— Купил, — с гордостью ответил Алик. — Сегодня утром. Самого лучшего, как ты и... как я и хотел.
— Самого лучшего, — повторила она без всякой интонации. — И что ты собираешься на нем делать?
— Ну... кататься. С тобой. Я ж говорю.
Елена медленно обвела взглядом конюшню, потом снова посмотрела на Алика. Ее глаза были холоднее зимнего утра.
— Ты купил чистокровного арабского жеребца, — начала она мерно, отчеканивая каждое слово, — с нервной системой, тоньше паутинки. Его готовили для выставок и селекционной работы, а не для прогулок по лесу. Его стоимость примерно сопоставима с твоим бронированным мерседесом. И ты, человек, который, судя по всему, в последний раз видел лошадь в цирке шапито, собираешься на нем «покататься»?
Алик почувствовал, как почва уходит из-под ног. Опять. Снова не то.
— Я... я же не один. С инструктором. Или с тобой. Ты же опытная.
— Опытная, — она кивнула, и в ее кивке была смертельная угроза. — Именно поэтому я сейчас испытываю жгучее желание приложить тебя этим самым опытом по твоей малиновой голове.
Цезарь, почуяв напряжение, беспокойно переступил с ноги на ногу.
— Послушай, — Елена сделала шаг к Алику, и он инстинктивно отступил. — Ты только что совершил акт вопиющей жестокости. Не преднамеренной, от глупости. Но от этого не менее вопиющий.
— Я же купил его! — попытался защититься Алик. — Он теперь в тепле, сыт! Я для него все сделаю!
— Ты купил вещь! — ее голос сорвался на повышение, и несколько лошадей в денниках встревоженно подняли головы. — Ты купил живое, дышащее, чувствующее существо, не потрудившись узнать о нем ничего! Ты знаешь, чем его кормить? Как за ним ухаживать? Сколько часов в день он должен двигаться? Какие у него прививки? Какие у него слабые места? Что его пугает? Что он любит?
Алик молчал. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на нее, на эту разъяренную, прекрасную фурию, и не мог вымолвить ни слова. Он видел не юриста, читающего нотацию. Он видел жрицу, защищающую своего бога.
— Нет, не знаешь, — ответила она за него. — Ты знаешь, как покупать. Это твой единственный язык. Но лошадь — не ночной клуб, ее нельзя «крышевать». Ей нельзя приказать. Ее нельзя купить и поставить в угол, как эти твои дурацкие часы. Ей нужно служить. Ее нужно понимать. Ей нужно отдавать всего себя, каждый день, без выходных. Это не хобби, Альберт. Это ответственность. Это долг. Это любовь.