Он замолчал, тяжело дыша. Его признание повисло в воздухе между ними, смешавшись с запахом сена и лошадиного пота.
Елена смотрела на него. Гнев в ее глазах постепенно уступал место чему-то более сложному. Она видела, что он не лжет. Видела его растерянность, его искреннюю, неуклюжую попытку сделать хорошо.
— Моя гордость... — она медленно повторила эти слова. — Ты прав. Она мне дорого стоит. Иногда, может быть, слишком дорого.
Она отвернулась, провела рукой по шее Цезаря, который тревожно фыркнул.
— Знаешь, что отец сказал сегодня утром? — тихо произнесла она. — После первой процедуры. Он сказал: «Лена, кажется, я смогу пошевелить пальцами». Он не говорил этого два года.
Она обернулась к Алику. В ее глазах стояли слезы, но она не смахнула их.
— Так что спасибо. За папу. Но больше никогда. Слышишь? Никогда не делай так со мной снова. Если хочешь что-то сделать — спроси. Даже если я отправлю тебя к черту. Потому что ложь... даже самая красивая и благая... она отравляет все. Даже благодарность.
Алик кивнул. Он понял. Понял все.
— Хорошо, — прошептал он. — Больше никогда.
Она постояла еще мгновение, глядя на него, потом резко повернулась и пошла к выходу. На пороге она остановилась.
— Завтра у отца занятие в бассейне. В два часа. Он... он боится воды. Если бы с ним был кто-то... сильный. Не врач. А просто... человек. Чтобы он не боялся.
Сказав это, она вышла, не оглянувшись.
Алик остался один в конюшне. Он медленно опустился на опрокинутое ведро и провел рукой по лицу. Это было не прощение. Это было перемирие. Хрупкое, зыбкое, но перемирие. И предложение. Не помочь деньгами или связями. А помочь собой. Своей силой. Как человек человеку.
Он посмотрел на Цезаря.
— Слышал, красавец? Завтра мне в бассейн. Не в малиновом пиджаке. И, кажется, без блесток.
Конь фыркнул, будто одобрительно. Впервые за долгое время Алик почувствовал, что он на правильном пути. Пути, на котором не было статей Уголовного кодекса, но были куда более сложные законы — законы доверия и человеческого сердца.
Глава 30: Статья 161 (Грабеж... ее одиночества)
Конюшня «Аллюр» в субботу днем была особенным местом. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной: мягкое сопение лошадей, ритмичное пощелкивание языком старого конюха, чистящего амуницию в дальнем углу, далекий смех кого-то с манежа. Это был храм спокойствия, и Алик, стоя у денника Цезаря, чувствовал себя одновременно и прихожанином, и грешником, вымаливающим прощение.
Он пришел на два часа раньше. Не из-за пунктуальности, а потому что не мог сидеть на месте. После их последнего разговора, после того «перемирия», в его душе установился хрупкий, почти невыносимый мир. Словно после урагана, когда солнце только выглянуло, но ты еще боишься, что с неба посыплются обломки.
Он не готовился к встрече. Не репетировал фразы, не строил планы. Просто ждал. И чистил Цезаря. Снова и снова, пока шкура жеребца не стала напоминать черный бархат.
— Успокойся уже, — пробормотал он коню, больше для самого себя. — Ты чистый, как стеклышко. Чище моего послужного списка.
Цезарь фыркнул, будто говоря: «Отстань, нервный, мне спать хочется».
И вот он увидел ее. Она шла не от парковки, а из глубины конюшни, видимо, уже заезжала к своему коню. На ней были поношенные джинсы, заправленные в сапоги, и просторная серая кофта. Волосы были собраны в небрежный хвост, и на лице не было и следа косметики. Она выглядела... обычной. И от этого еще прекраснее.
Они смотрели друг на друга через проход. Никто не спешил заговорить первым. Прежней неловкости не было. Было нечто новое — тяжелое, но честное молчание двух людей, которые слишком много сказали друг другу и теперь не знали, с чего начать.
Первой двинулась она. Не к нему, а к Цезарю. Подошла, погладила его по шее, что-то тихо прошептала. Конь благосклонно уперся носом в ее плечо.
— Он сегодня сияет, — наконец произнесла она, не глядя на Алика. — Прямо как новенький «Мерседес» после полировки. Ты что, всю ночь его скребницей мучил?
— Немного, — хрипло признался он. — Нервы.
Она кивнула, все еще глядя на лошадь.
— У папы сегодня утром было занятие с логопедом. Он сказал «ча-ша». Одно слово. Но он сказал.
Она произнесла это так просто, но Алик услышал за этими словами целую симфонию эмоций — боль, надежду, усталость, гордость.
— Это... здорово, — сказал он, понимая, что любые слова будут нелепыми.