Через несколько дней произошло невероятное. Начальник СИЗО лично вызвал его и сообщил, что суд удовлетворил ходатайство защиты. Его переводят под домашний арест. Охрану и наблюдение обеспечивает частное охранное предприятие, оплаченное из его же средств — на это Елена нашла лазейку в законе.
Когда он, в сопровождении конвоя, вышел на улицу, его ослепило солнце. Он сделал глоток холодного зимнего воздуха, и ему показалось, что он никогда не дышал так полной грудью.
У ворот его ждала машина. И она. Она стояла, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Он подошёл к ней. Они молча смотрели друг на друга.
— Ну что, — наконец сказала она, — готов к домашнему аресту? Условия спартанские: моя квартира, мои правила, и никаких тебе малиновых пиджаков.
— Самое страшное наказание, — он попытался шутить, но голос снова подвёл его.
Она открыла дверь пассажира.
— Поехали домой, Альберт.
Он сел в машину, и когда она тронулась, он посмотрел на неё. Она вела машину, и на её лице была та самая, редкая, спокойная улыбка. Он не купил свою свободу. Он заслужил её. И это была самая большая победа в его жизни. Победа над самим собой. И начало новой, пусть и самой сложной, главы его жизни. Главы, в которой он был просто человеком. Человеком, которого ждали дома.
Глава 34: Статья 33 (Соучастие... в спасении)
Кабинет Елены в «Вердикт и Партнеры» теперь напоминал не рабочее место успешного юриста, а штаб-квартиру полевого командира в осажденной крепости. Стеллажи, некогда аккуратно заставленные юридическими кодексами, теперь были завалены папками с грифом «Уголовное дело №…». На столе, оттеснив дорогой компьютер, царила гигантская маркерная доска, испещренная стрелками, именами, датами и статьями УК. В воздухе витал запах крепкого кофе, бессонных ночей и белой горячки судебного процесса.
Алик, находясь под домашним арестом, был прикован к ее квартире электронным браслетом. Но его разум и воля были здесь, в этом кабинете, в каждой строчке, которую она изучала. Он сидел на подоконнике, единственном свободном месте, и смотрел, как она работает. Это был гипнотизирующий и одновременно душераздирающий спектакль.
Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись в одну точку, а затем вдруг вскакивала, как ужаленная, и начинала лихорадочно что-то писать на доске, бормоча себе под нос: «Нет, стоп, момент передачи груза… а где акт приема-передачи? Его нет! Савельев его не приобщил к делу! Или приобщил? Гриша, проверь том 3, листы 145–150!»
Гриша, исполнявший роль курьера, секретаря и силового подспорья, пулей вылетал из кабинета и мчался в архив.
— Она совсем с катушек слетает? — как-то раз тихо спросил он Алика, пока Елена, наклонившись над столом, что-то яростно подчеркивала. — Третий день почти не спит. Только кофе пьет и эти бумаги жует.
— Она сражается, — просто ответил Алик, и в его голосе была безграничная гордость и щемящая боль. — И у нас нет права ее подвести.
Елена использовала все свое знание системы, все ее изъяны и бюрократические дыры. Она атаковала не по существу обвинения — там все было сшито крепко, хоть и белыми нитками. Она атаковала по процедуре. Она выискивала малейшие процессуальные нарушения, превращая дело следователя Савельева из громкого обвинения в образец следственной некомпетентности и предвзятости.
Однажды вечером, когда они втроем — она, Алик и Гриша — разбирали очередную папку, она издала странный, сдавленный звук, похожий на торжествующий рык.
— Нашла, — прошептала она, и ее глаза горели как у охотника, загнавшего зверя. — Смотрите.
Она ткнула пальцем в протокол допроса того самого портового чиновника, который якобы брал у Алика взятку.
— Здесь, в вопросах Савельева, есть наводка. Прямая. Он не спрашивает: «Брали ли вы деньги?» Он говорит: «Вы брали деньги у Крутова, не так ли? И он вам угрожал?» Это наводящий вопрос! Он недопустим! Весь последующий допрос, построенный на этом вопросе, можно ставить под сомнение! А без его показаний обвинение во взятке рассыпается!
Она схватила маркер и с силой зачеркнула на доске имя чиновника.
— Один свидетель — меньше.
Алик смотрел на нее, и ему казалось, что он влюбляется в нее заново с каждой такой победой. Она была гением. Хладнокровным, безжалостным тактиком, который бил врага его же оружием.
Но главная битва была впереди — в суде. Предварительные слушания стали для Алика новым видом пытки. Сидеть на скамье подсудимых и слушать, как тебя называют «организатором преступного сообщества», было унизительно. Но хуже всего было видеть, как Елена, его Елена, стояла там, в своей строгой адвокатском мантии, и парировала каждое слово прокурора.