— Я в порядке! — рявкнул Алик, отчего бариста вздрогнул. — Сижу, жду. Дело есть. Не видишь, что ли?
Бариста увидел. Увидел и поспешил ретироваться.
И вот, когда Алик уже готов был сдаться и уйти, его сердце, и без того заведенное до предела, совершило очередной кульбит. В дверь кофейни вошла Она.
Не в деловом платье, а в темных джинсах, свободной белой рубашке и с кожаным рюкзаком за спиной. Волосы были распущены и лежали на плечах золотистой волной. Она выглядела… проще. Моложе. И от этого еще невыносимее желаннее.
Алик замер. Весь его гениальный план, все заученные фразы вылетели из головы. В мозгу зазвучала сирена и панический вопль: «КДО! КДО!» (Кодекс Действий Олега).
Он вскочил со стула, как по команде «подъем!», забыв, что его ноги уже час не двигались и были как ватные. Цель была — «случайно» оказаться у стойки одновременно с ней.
Но его тело, перегруженное кофеином и нервным напряжением, подвело его. Он сделал слишком резкое движение. Его локоть задел стоящую на столе чашку с остатками шестого эспрессо.
Все произошло в замедленной съемке. Фарфоровая чашка с элегантным логотипом полетела на пол, но прежде, чем разбиться, успела опрокинуться и выплеснуть темно-коричневое содержимое прямо на его светлую, дорогую, кожаную куртку. Горячая жидкость моментально впиталась, оставив на груди и животе огромное, уродливое, расползающееся пятно.
Звяканье разбитой чашки заставило всех обернуться. В кофейне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только шипением кофемашины.
Алик стоял посреди всеобщего внимания, смотря на гигантское коричневое пятно на себе, чувствуя жгучий стыд и жар на своей коже. Он был абсолютно, беспросветно нелеп.
И тут он увидел, что Елена смотрит на него. Ее взгляд был не осуждающим, не насмешливым. В нем читалось легкое любопытство и… понимание? Нет, не может быть.
Она не стала отворачиваться или делать вид, что не заметила. Она спокойно подошла к стойке, взяла несколько бумажных салфеток из диспенсера и приблизилась к нему.
Алик замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал ее легкий, едва уловимый аромат — не духи, что-то свежее, цитрусовое. Он видел, как она смотрит на пятно с профессиональным, оценивающим взглядом реставратора, оценивающего масштаб катастрофы.
— Кажется, у вас небольшая авария, — произнесла она своим ровным, мелодичным голосом. Она протянула ему салфетки.
Алик машинально взял их, его пальцы едва слушались.
— Я… это… — он пытался что-то сказать, извиниться, пошутить, но язык был как деревянный.
Елена внимательно посмотрела на пятно, потом на его растерянное лицо, и в уголках ее губ заплясала та самая, едва уловимая, убийственная усмешка.
— Вам, я смотрю, пора не на кофе, а в химчистку, — сказала она абсолютно серьезно, но в ее глазах плескалось самое настоящее веселье. — Удачи в борьбе с последствиями.
И прежде, чем он успел найти в себе дар речи, она мягко отстранилась, повернулась к бариста и сказала своей обычной, деловой интонацией:
— Капучино на вынос, пожалуйста. И с собой стакан воды для этого джентльмена. Он, кажется, перебрал с кофеином.
Бариста, с трудом сдерживая хохот, кивнул.
Алик стоял с бумажными салфетками в руках, с огромным пятном на груди, и смотрел, как она спокойно оплачивает свой капучино, не глядя на него. Она получила свой стаканчик, кивнула ему на прощание — коротко, вежливо, без всякого интереса — и вышла из кофейни, оставив его одного в центре всеобщего внимания.
Он медленно опустился на стул, сжав в кулаке бесполезные салфетки. Бариста поднес ему стакан воды.
— Бесплатно, сэр. Вам правда нехорошо?
Алик взял стакан и залпом выпил воду. Она была холодной и горькой, как его поражение.
Он снова облажался. Он снова был посмешищем. Но на этот раз, сквозь жгучую волну стыда, он почувствовал что-то еще. Не злость. Не ярость. Нечто новое.
Он поймал себя на том, что вспоминает не свое унижение, а ее лицо. Ее голос. Ее фразу. «Вам, я смотрю, пора не на кофе, а в химчистку».
И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он тихо хмыкнул.
Это же было… смешно. Чертовски смешно. Она его, матерого бандита, отправила в химчистку. Как какого-то несмышленого щенка.
Он поднял глаза и увидел свое отражение в стекле витрины — помятое, испачканное кофе, жалкое. И впервые за долгое время Алик усмехнулся своему отражению. Не злобно, а с горькой иронией.
Она была не просто красивой и недоступной. Она была остроумной. И это делало ее еще страшнее. И еще притягательнее.