Другая половина повернулась лицом во двор, их головы теперь вертелись из стороны в сторону. Периодически эта половина поднимала глаза, дабы проверить окна здания напротив. Мадам Ли держалась от окна на приличном расстоянии, так, чтобы оставаться в тени. Со своего поста она видела фургон с мороженым, катившийся вверх по улице под позвякивание собственного колокольчика. Фургон остановился под окном директора. Водитель вылез и растворился в толпе.
Пора.
Ху Ксу набрал номер, который дал ему Бонапарт. Звездочка, один, семь, восемь, девять. Когда он уже хотел нажать кнопку «отправить», до него вдруг дошел смысл числа 1789. Конечно! В этом году произошла Великая французская революция. Он улыбнулся и нажал зеленую кнопку отправки.
«Бум», — тихо сказал он, а потом улицу и близлежащие дома потряс взрыв.
Стены здания аукциона «Сотбис» задрожали, и стекло окон первого этажа влетело внутрь комнат. Наверное, все секретари в холле погибли. Мадам Ли, подняв ружье, подошла к окну. На улице внизу царил хаос. Языки пламени вырывались из черного покореженного фургона с мороженым. А в небо поднимался столб густого черного дыма, от которого разило горящим топливом, пластиком и другими еще менее приятными вещами. Маленькая толпа и полицейский кордон растянулись на тротуаре, кто-то погиб, кто-то получил ранения, но мадам Ли прижимала правый глаз к резиновому кружку прицела, ее сейчас интересовал только Хонфлер, она видела его одного.
Премьер-министр застыл на месте. Через прицел можно было видеть страх и панику, застывшую в его глазах. Султан, который явно начал понимать, что здесь происходит, метнулся к тротуару.
Мадам Ли нажала курок. Голову француза снесло выстрелом. А еще этот выстрел открыл ворота тому, что французские историки впоследствии назовут Вторым террором.
25
— Там джентльмен, мистер Конгрив, — сказала Мэй Первис, появившись в саду. Это происходило ранним утром на следующий день после того, как Хок чуть не погиб. Эмброуз сидел возле дома и наслаждался ярким солнечным светом. Картина, над которой он трудился, продвигалась хорошо. На ней была изображена яблоня под окном кухни, вернее, некая вариация на тему этой яблони. Реальная яблоня не цвела, а Эмброуз легкими мазками разбрасывал целые россыпи бело-розовых цветов. Его художественная философия была до крайности проста: рисовать вещи такими, какими они должны быть.
В искусстве нарисовать правильно — не главное. Главное — нарисовать так, как ты считаешь правильным, и то, во что ты веришь. Таково, по крайней мере, было мнение Эмброуза. Никогда не позволяй достоверности мешать хорошей картине. Или, например, портить хорошую историю.
Эмброуз, как и его кумир, великий Уинстон Черчилль, использовал очень нежный вид акварели не только самовыражения ради. Рисование было его способом медитации. Так он отвлекался от всех земных забот. Вот и сейчас он впал в транс. Ушел в надреальность. И не слышал звонка в дверь.
— Кто там, миссис Первис? — спросил он, пытаясь скрыть свое раздражение. Экономка Конгрива собирала в корзину яблоки для пудинга. Это простое с виду действие и вдохновило Эмброуза на написание картины.
Дело продвигалось хорошо, и любой отвлекающий фактор был сейчас некстати. Да и потом, он уж совершенно точно не ожидал, что кто-то возникнет у него под дверью в столь ранний час воскресного утра. Это не пристало цивилизованному человеку.
— Это его светлость, сэр лорд Хок.
— Прекрасно! Если Алекс пришел к нему в гости, это совсем другое дело. Эмброуз сгорал от желания похвастаться своей новой берлогой. — Вы не могли бы проводить его в сад? Спросите его, может быть, чего-нибудь принести. Может, он чего-нибудь хочет?
— Наверняка он чего-нибудь хочет, сэр.
— Яиц, может быть? Или скорее лимонов.
— Лимонов?
— Он ест лимоны.
— Сэр! Лорд Хок звонит вам по телефону!
— Господи милостивый! Так почему же вы сразу не сказали?
Миссис Первис покачала головой и вернулась на кухню. Эмброуз пошел вдоль дальней стены дома по розовому саду, бормоча что-то себе под нос, через наружную дверь зашел в кабинет, схватил трубку и плюхнулся в старое кожаное кресло.