— Ещё шаг — и я разобью её тебе о голову.
Они смотрели друг на друга — взгляд в взгляд. В этот миг что-то изменилось: Савин увидел в её глазах не покорность, а ледяную решимость.
Он отступил. Молча. Сжав кулаки, но не посмев больше прикоснуться.
Серафина не дрожала. Больше нет. Она подошла к двери и открыла её, даже не оборачиваясь:
— Уходи.
Савин стоял неподвижно. Её решимость обожгла сильнее, чем любые слова. Он ждал страха, подчинения — того, к чему привык. Но вместо этого встретил взгляд, в котором он вдруг увидел что-то, что потерял много лет назад — волю.
Он медленно опустил руки, отступив в тень комнаты. Дышал тяжело, словно только что вынырнул из-под воды. Всё внутри клокотало: ярость, вожделение, отчаяние — и что-то ещё, более опасное. Сомнение.
«Что я делаю?» — пронеслось в голове.
Он наблюдал за её спиной, за тем, как она дрожит, но не сдаётся. Упрямая. Живая. Не сломалась. Не стала его.
Сердце сжалось от чего-то незнакомого. Он хотел её — всем своим телом, разумом, болезненно, до одержимости. Но сейчас впервые за всё время почувствовал, что теряет. Не контроль — а саму Серафину. Её суть, её искру.
— Ты не знаешь, что творишь со мной… — хрипло произнёс он.
Слова вырвались помимо воли. Он не знал, зачем сказал это. Просто не мог уйти молча.
— Я не могу тебя отпустить. Когда ты рядом — я живу. Когда нет — всё разваливается к чертям.
Он шагнул к ней, но уже не как хищник. Медленно. Осторожно. Почти с мольбой.
— Ты думаешь, я монстр. И, может, ты права. Но ты нужна мне. Не как тело. Как всё. Единственное, что держит меня на плаву.
Он остановился в паре шагов, глаза были темны, но не от злости — от боли.
— Я не умею иначе. Но если ты скажешь — я уйду. Сейчас.
Серафина обернулась. Она впервые видела в нём не хищника, а человека. Сломанного. Опасного. Но всё же — живого.Серафина стояла в проёме двери, обмотанная полотенцем, всё ещё чувствуя его горячее дыхание на своей коже, но внутри уже не было той дрожи, что раньше. Только тяжёлое, вязкое молчание. Она слышала, как меняется его голос — тонкие трещины в хищной броне, за которыми пряталось нечто более хрупкое. И всё же — не сломленное.
Она смотрела на него, и внутри боролись два мира: один хотел убежать, другой — понять.
— Ты мог бы уйти сейчас, — тихо сказала она. — И тогда, возможно, я когда-нибудь бы вспомнила тебя без отвращения.
Он сжал челюсть. Молчал. Грудь вздымалась.
— Но ты стоишь, — продолжила она. — Потому что не умеешь отпускать. Потому что привык брать, а не просить. Но люди — не вещи. Я не вещь. Я не твоя собственность.
Он опустил голову. Руки дрожали. Впервые за долгое время он выглядел потерянным.
— Я знаю, — прошептал он. — Я правда знаю… но не умею иначе. Меня так учили. Жить так — иначе я не выживу. Понимаешь?
Серафина сделала шаг внутрь. Она уже не дрожала. Но голос был ровным, тяжёлым, как сталь.
— Я не твоя терапия, Савин. Не та, через кого ты лечишь свои раны. Я — не лекарство. Я — человек. Женщина. И я больше не позволю использовать моё тело или чувства как способ забыться.
Он вскинул на неё глаза. В них мелькнула тень… страха?
— Ты не понимаешь… если ты уйдёшь, всё кончено. Не станет тебя — я сойду с ума.
Серафина вздохнула. Она медленно подошла ближе и остановилась перед ним.
— Тогда сходи. Но не на моих глазах. И не за мой счёт.
Он не отводил взгляда. Была минута молчания. Напряжённая, густая, как гроза. Потом он шагнул в сторону, открыл дверь и, прежде чем выйти, посмотрел на неё в последний раз.
— Ты однажды поймёшь, — сказал он глухо. — Что даже монстры иногда просто хотят, чтобы их кто-то не боялся.
— А ты однажды поймёшь, — ответила она, — что страх — это не любовь. И привязанность не оправдывает насилие.
Дверь закрылась.
Комната наполнилась тишиной. Серафина опустилась на кровать, дрожа уже не от страха, а от освобождения. Больше он не имел власти над ней.
Но в груди было странное ощущение… будто не всё ещё закончено.
Особняк. 18:30
Артём сидел в тишине на краю дивана, сцепив руки в замок. В голове стучало: она ушла, но не до конца. Закрыла дверь — но не навсегда. Он знал Серафину. Знал её сильную спину и уязвимую грудную клетку. Знал, где нажать, чтобы сделать больно. И где — чтобы заставить почувствовать.
И если крик не сработал — сработает тишина. Если ярость не принесла желаемого — принесёт изысканность.
Он встал, открыл гардероб, достал платье,купленное в день когда он только увидел Серафину, он представлял только ее в нем.Алый цвет, чуть притушенный, благородный. Оно не кричало — «собственность», оно шептало — «восхищение».