Он хотел бы сказать «подойди». Но язык не слушается. Он сжимает край пледа и вместо слов выходит лишь сиплый кашель.
Она поворачивает голову — быстро, почти по-деловому. Подходит, проверяет температуру, пульс, поправляет подушку. Ни лишнего движения. Ни капли слабости.
И тогда он впервые за всё это время пытается сделать что-то сам:берёт стакан, который она протянула, и поднимает его без её помощи. Вода проливается, пальцы дрожат — но он не отдаёт. Сжимает так сильно, будто этим жестом он возвращает себе право быть человеком, а не телом под присмотром.
Серафина замечает. И на мгновение её лицо смягчается. Но только на миг.
— Ты не обязан, — тихо говорит она.— Обязан, — отвечает он. — Хочу сам.
И их взгляды впервые встречаются не как у чужих.А как людей, которые помнят, что когда-то были ближе.
— Хочешь — я всё-таки дам тебе ложку и начну кормить с рук? — спрашивает она, видя, как он едва удерживает стакан.
Я усмехаюсь. Горло режет, но губы тянутся сами:— О, великолепно. Осталось только спеть мне колыбельную и вытереть слёзы… тогда картина моего позора будет полной.
Она молчит. Только уголок губ дрогнул — то ли от сдержанной улыбки, то ли от раздражения.
— Ты всегда умел превращать слабость в спектакль, — говорит наконец.
— Конечно, — отвечаю я, хрипловато, но уже почти с привычной интонацией. — Если умираешь — делай это стильно.
Я жду, что она отреагирует. Осудит, взорвётся. Но Серафина только поправляет одеяло, как будто мои слова — пыль, которая не стоит внимания.
— И всё же ты не умер, — бросает она через плечо, и это звучит холоднее, чем лёд.
— Разочаровал, да? — я криво улыбаюсь. — Прости. Постараюсь в следующий раз сделать всё по правилам.
Она резко оборачивается. В глазах — вспышка. Не жалости. Гнева.И впервые за все эти месяцы я понимаю: ей небезразлично.
Александр:— Не смотри так. Я знаю этот взгляд. Врачебный. Как на статистику.
Серафина:— Лучше так, чем с жалостью.
Александр (усмехается):— А жаль. Мне бы пошло — умирающий мученик, все плачут, а я красив даже в бледности.
Серафина (сухо):— Красив? Сейчас ты похож скорее на привидение, чем на мученика.
Александр (поднимает бровь):— Но всё равно привидение, которое тебе пришлось кормить с ложки. Вот так и рушится образ сильной женщины — боишься остаться без моих фокусов.
Серафина (смотрит пристально, голос ровный):— Я не боюсь остаться без тебя. Я боюсь, что ты снова сбежишь — только на этот раз окончательно.
Александр (делает вид, что шутит, но глаза выдают усталость):— О, ну что ты. Я буду в твоих кошмарах ещё лет десять. Бесплатно. Без аренды.
Серафина (чуть наклоняется ближе, но держит холод):— Тогда хотя бы постарайся выжить, чтобы я могла тебя выгнать сама.
Александр (улыбка кривая, но теплее):— Вот за это я тебя и люблю. Ты единственная, кто хочет выгнать меня из жизни лично.
Тишина. Он смотрит на неё слишком долго. Она отводит глаза — слишком быстро.
Серафина (глядя прямо, голос ровный, почти ледяной):— Странно слышать это от сына человека, который уже однажды выгнал меня из жизни. С огнём.
Тишина падает тяжёлым грузом.Александр замирает, на секунду перестаёт дышать. Улыбка гаснет.
Александр (шепчет, без привычного сарказма):— Я знаю. И поэтому я никогда не ждал, что ты простишь.
Серафина (откидывается назад, пряча дрожь в руках):— Я и не прощаю. Я просто… не хочу, чтобы история повторилась.
Александр (горько усмехается, словно пробует вернуть контроль):— Вот оно что… Пожар. Поэтому ты всегда была такая рыжая, как огонь. Даже тогда, когда всё рушилось вокруг, ты горела.
Серафина (резко, холодно):— Я больше не рыжая.
Александр (вглядывается, его улыбка дрожит):— Знаю. Брюнетка. Ушла от меня — и спрятала пламя.
Он замолкает на секунду, будто борется с комом в горле, и добавляет тише, почти не как шутку:
— Но я всё равно иногда ищу твои рыжие волосы. Думаю — где же они? Или ты похоронила их вместе со мной?
Серафина (пристально смотрит, голос твёрдый, но с тенью боли):— Я похоронила их вместе с собой. С той, которую ты сломал.
Тишина. Огонь в камине потрескивает.
Александр (едва слышно, но без сарказма):— Тогда, может быть, я всё ещё заслуживаю видеть хотя бы тень той женщины. Хоть иногда.
Серафина (после его слов, твёрдо, почти отрезая):— Тени — это всё, что у тебя осталось.
Она берёт книгу со столика, открывает её — словно разговор закончен. Листает страницы слишком резко, как будто звук бумаги может заглушить сердце.
Александр (усмехается криво, закрывая глаза):— Тогда мне повезло. Потому что даже твоя тень ярче, чем вся моя жизнь.
Она не отвечает. Но пальцы, держащие книгу, сжимаются сильнее. И это мелкое, невидимое напряжение он всё равно замечает.