Наступила тишина. Даже нож больше не резал хлеб. Александр откинулся на спинку стула, рассматривая её. Затем протянул руку к кружке и произнёс:
— Знаешь, я, конечно, не психолог, но твой хренов багаж потянет на две войны и три романа.Он отпил кофе и добавил:— И всё-таки ты сидишь тут, в платье, с красной помадой, после адской ночи — и даже не рыдаешь в кашу. Это либо сила… либо ты так сломана, что уже обратно не склеить. Но это в нашем деле не минус.
Он хмыкнул, откинулся назад и заговорил, глядя в потолок:
— Люди с мёртвыми родителями всегда интереснее. Они знают, что такое одиночество, и уже не верят в розовых пони.Он взглянул на неё:
— Ты веришь в розовых пони?
Серафина едва заметно усмехнулась сквозь боль:
— Уже нет.
— Отлично, — кивнул он. — Значит, мы можем работать.
Он откусил кусок тоста, прожевал и продолжил, уже с характерной ухмылкой:
— Слушай, если вдруг когда-нибудь захочешь всё бросить, выйти замуж за олигарха и рожать детей — просто вспомни, что ты видела в этом доме. Это лучший способ отрезветь.
— Ты романтик, — с сарказмом бросила она.
Он рассмеялся:
— Стараюсь. Просто вместо цветов — пистолет, вместо признаний — план побега, ну а секс — это как бонус, если повезёт не умереть до него.
Серафина качнула головой и, впервые за всё утро, улыбнулась по-настоящему.
— Ты ненормальный.
Александр поднял чашку, будто поднимая тост:
— Добро пожаловать в клуб, Серафина. Здесь только такие и выживают.
Горят только живые
От лица Александра
Серафина.
Он ненавидел это имя. Не из-за звучания — оно, наоборот, цепляло, словно кинжал с выгравированным лезвием. А из-за того, что оно значило. Чистая. Светлая. Спасённая.
Александр не верил в чистоту. Не верил в спасение. И уж точно — не верил в случайности.
Он наблюдал за ней с первого дня, как она появилась в его доме: тонкая, бледная, как лист бумаги, но внутри — ржавые шипы. Переломанная, покусанная, но не уничтоженная. Такие редко выживают. Или сходят с ума. Или становятся опасными.
Он не знал, кто из них она. Пока.
Она думает, что дом загорелся случайно. Что всё произошло быстро: вспышка, дым, крики, смерть. Что сосед — её спаситель, а угарный газ — убийца.
Ха. Наивная.
Он помнил тот дом. Помнил ту ночь.
Потому что сам стоял на расстоянии двух кварталов, наблюдая за клубами чёрного дыма, поднимающимися в небо. Тогда он был моложе. Тогда это была не его операция. Но он знал тех, кто зажёг спичку. И знал, почему.
Не родителей хотели убрать. А девочку.
Маленькую шестилетнюю девочку, чья мать подписала бумаги, которые не должна была даже читать. Которые исчезли вместе с огнём. Почти.
Он тогда ничего не сделал. Его это не касалось.
А теперь касается.
Серафина сидела напротив него за завтраком — в чёрном, как вдова, с глазами, в которых смешались пепел и сталь. Он хотел, чтобы она была удобной. Молчащей. Красивой. И легко заменимой, если вдруг уйдёт не туда.
Но что-то в ней не давало. Чёртова дрожь, упрямство, молчаливый вызов.
Он слышал её голос — когда она рассказывала про пожар. И что-то сжалось внутри. Он не подавал вида. Лишь выругался про себя, вспомнив имена тех, кто тогда был в деле.
Кто-то очень не хотел, чтобы она выросла.
Теперь она выросла. Слишком красива, чтобы быть незаметной. Слишком молчалива, чтобы быть безопасной.
Он вздохнул, откинувшись в кресле.
— Горят только живые, — прошептал он, глядя на неё. — А ты, оказывается, до сих пор горишь.
Он не знал, что с ней делать.Спасти?Использовать?Уничтожить, прежде чем она уничтожит всё вокруг?
Проблема в том, что ему впервые за долгие годы не хотелось выбирать.
Он просто хотел… смотреть, как она выживает. Потому что в её танце была боль, которая говорила на его языке.
Александр усмехнулся и потянулся за сигаретой.Ему не следовало бы прикасаться к ней. Ни руками. Ни мыслями. Ни сердцем — если оно у него ещё есть.
Но если кто-то однажды узнает правду о той ночи...Ему придётся выбирать.И, возможно, впервые — не в свою пользу.
---
Флешбек: "Гори, девочка"2006 год. Подмосковье. Ночь. От лица поджигателя.
Меня звали неважно. Сегодня я — Гена. Вчера — Сергей. Завтра, может, Витя. Главное — я решаю вопросы.
Тогда был обычный заказ. Сначала говорили: «просто напугать». Потом: «дом должен сгореть». Потом — с паузой — добавили:— А девочка?
Я пожал плечами.— Как пойдёт.
Мы выехали ночью. Подмосковье. Частный сектор. Тихо, как в гробу. Дом — деревянный, двухэтажка, ухоженная, с цветами на окнах. Из тех, в которых пахнет блинами и сказками.
Слишком уж тихо. Я сразу понял: девочка дома. Родаков не было — это мы проверили заранее. По плану они должны были вернуться под утро. Идеально. Закинь «коктейль» — и вали.