Я закончила читать и уставилась на Обигейл.
- Ну как? Страшно?
- Лучше не видеть вообще ничего, чем тебя и твой мерзкий замок!
- Ой, как прекрасно! Значит, у нас есть даже полное согласие подопытного! Начнем, пожалуй. С чисто научной точки зрения это полная чухня, но ведь у нас есть еще и магия.
Я привязала ее ремнями и, глядя особым зрением, видела все-все-все нервные окончания в ее теле. Нет, это невозможно было сделать путем операций! Их слишком много. И сейчас я отключу их все, превратив живого человека в овощ, не способный ничего чувствовать. Ничего, кроме страха и одиночества. Я проводила руками над ее телом и нервные клетки, которые я видела сияющими точками, гасли, отмирая одна за другой. Вскоре все ее тело лишилось чувств, но двигательные и речевые функции остались в норме. А еще осталась в норме способность мыслить. Она металась, трясла головой и мычала что-то нечленораздельное.
- Что, моя хорошая? Передумала и решила, что видеть меня все-таки лучше? Ох! Да ты же не слышишь меня! Какая жалость!
Я похлопала ее по плечу, зная, что она все равно не почувствует этого и, отвязав, стащила с каталки.
Стоять она тоже не могла, хотя ноги были в полном порядке, она совершенно не ощущала свое тело в пространстве и то дергалась, то провисала, то падала. Схватив ее за шкварник, я дотащила ее в пустую комнату наверху башни, в которой лежало раньше мое тело, и оставила там.
- Пока, милая! – проворковала я, - я буду смотреть, как твой разум покидает тебя.
Я развернулась и ушла.
Она действительно сходила с ума. Нет, голосов Бога и умерших она не слышала. Ей хватало того, что она оказалась совершенно оторвана от мира. Для нее теперь существовали лишь ее мысли и страхи. Они одолевали ее и сводили с ума. Поначалу она лишь бестолково металась по комнате, врезаясь в стены, а потом начинала кричать, очевидно пытаясь докричаться до самой себя и услышать хотя бы свой голос. Но все было тщетно.
Каждый день инъекциями я поддерживала в ней жизнь, пополняя запасы питания и жидкости в организме.
Так продолжалось две недели. К исходу последней она уже практически не реагировала ни на что. Просто лежала на полу без движения и смотрела в никуда пустыми глазами. Я видела, что она умирает. Притом ее тело было совершенно здоровым. Но ее сознание и ее душа умирали в этом лишенном чувств мешке.
Я не могу представить, что она пережила за эти недели, это известно одному Богу. Но я знаю, что это было страшно. Она получила самое суровое наказание, но ее мучения закончились слишком быстро. Нет! Я не позволю ей умереть просто так! Даже после двух недель мучений и медленной потери рассудка.
Я коснулась пальцами ее висков. Только что у тебя не было ничего, лишь ТВОИ страхи. Получи же еще мои перед смертью! Я знала, что показать ей, я уже показывала это однажды принцу Германгильду, но он не выдержал и минуты. А у Обигейл не будет выбора. Она будет пропускать через себя крушение миров столько, сколько я захочу. Или пока ее измученная душа сама не покинет ее бренное тело и не обратится в ничто. Жалкая смертная душа!
Тело бывшей наемницы затряслось в судорогах. Она снова начала кричать, кататься по полу. Она, как и было написано в той страшилке, раздирала свою плоть ногтями, надеясь причинить себе боль. Ее волосы за считанные секунды покрыла седина.
- Ну как тебе, Гейли? – мысленно спросила я, в первый раз нарушая ее смертельное уединение.
Читать ее мысли я не могла, но когда я сама устанавливала связь, ее ответ вполне могла услышать.
- Освободи! – зазвучал в моей голове шелест, словно говорила древняя старуха, - прошу, освободи! Я сделаю все для тебя или умру, но прошу, освободи меня. Эта тьма высасывает мою душу! Дай мне умереть, иначе я останусь в ней навсегда!
- Даже так, - усмехнулась я, - ну тогда твоя душа будет бессмертна, как бессмертна эта тьма.
- Нет, она будет вечно умирать, и станет частью этой тьмы.
Я отключила свое сознание от нее. Вечное рабство у самого страшного, что есть в мирах? Это даже лучше, чем я предполагала.
Умерла она в этот же вечер. Абсолютно седая старуха просто замерла навеки, все также глядя в потолок невидящими глазами. Ужас на ее посеревшем лице застыл навечно посмертной маской.
Ну вот, одна готова. Осталось еще двое.