А еще я пыталась идти пешком. Я думала, что рано или поздно я дойду хоть до какого-нибудь населенного пункта. Ведь ходят здесь поезда! А значит, где-то должны жить и люди! Но я шла до изнеможения. До того, как мои ноги не стирались в кровь по этой проклятой равнине, и я не видела ничего, кроме простирающегося до горизонта поля с прожженным кустарником, да нитки рельс, уходящей вдаль.
Потом от усталости и боли я падала без сил на землю и отключалась. А просыпалась снова на платформе… в том же платье…
Я облазила всю станцию и все по периметру вокруг перрона, но так и не нашла ни одной зацепки. Что это за место, и в какой стране оно находится - оставалось для меня тайной. Попытки покончить с собой, как вы поняли, не давали результата. Оставалось лишь надеяться на то, что я смогу докричаться однажды до поезда.
Я сидела, опустив голову и свесив ноги, и ежилась на ветру. От этого однообразия было уже тошно, но ничего не поделаешь. Я пыталась вспоминать, кто я такая и где жила раньше. В голове были какие-то обрывки, но я никак не могла составить их в одно целое. Самым частым воспоминанием моим была рука. Эта рука явно принадлежала мужчине. Притом очень богатому. Я видела край рубашки с золотой запонкой, выглядывающий из-под серого пиджака и массивный и явно очень древний перстень. Эта картинка постоянно появлялась вспышкой у меня в голове, но ничего, кроме руки, лежащей на кожаном подлокотнике кресла, я не видела.
А еще я вспоминала обрывки какого-то дня. Я зачем-то бегу за каким-то человеком в клетчатой рубахе. Он входит в дверь, и я за ним. Потом какие-то коридоры, лязг железа и выстрелы, крики. А потом снова эта рука. А еще женщина в синем. Она вроде бы добрая, но ко мне относится плохо. Она не понимает меня, а я не понимаю ее. Мы осуждаем друг друга. А еще я вспоминаю изящную паутину узора кованых золоченых перил и красоту белых мостовых и фонтанчиков. Я могла любоваться ими часами, прокручивая в памяти. Это немного спасало от тошнотворной реальности. В своей прошлой жизни я бродила по этим дорожкам ночами и любовалась разноцветной подсветкой, отражающейся на белом камне. А потом я видела статную фигуру в сером костюме. Человек стоял спиной, но от вида одной только этой спины у меня сводило коленки в сладкой истоме.
- Высота, ночь и тишина, - говорю я ему, - как раз то, что я люблю.
На этом воспоминания обрываются. И у меня остается лишь сводящее с ума томление и бешено колотящееся сердце. И от этого ощущения причастности к чему-то великому и прекрасному щемит душу и кажется, что ты способна воспарить до небес. Но потом я вижу выжженную бескрайнюю равнину, плотные серые тучи, из-за которых даже невозможно понять - день это или ночь. И я снова и снова падаю в пропасть безграничного и беспощадного уныния. Этому падению нет конца, оно высасывает радость и надежду, оставляя в душе всего одну, вырезанную острым ножом по обнаженным нервам фразу: «ничего нет… и ничего не было»
Послышался далекий перестук и одиночный гудок. Поезд! Наконец-то! Я подобрала валяющиеся на перроне палки с намотанными обрывками искусственной кожи от сидений. Я надеялась, что если буду размахивать чем-то, меня увидят. Меня наконец-то спасут!
- Эй! – начала я кричать, как только поезд показался, - Эй! Я здесь! Заберите меня!
Поезд мчался навстречу, не сбавляя скорости. Я подбежала к самому краю платформы и замахала еще сильнее. Я так вытянулась навстречу поезду, что когда он будет рядом, наверняка смогу задеть своей палкой железный бок.
Поезд был все ближе.
-Эй! Стой! Стой! СТОЙ!
Я приготовилась стучать палкой. Поезд по-прежнему не сбавлял хода. Он несся на меня многотонной безразличной махиной. Когда он проносился мимо меня, я все-таки дотянулась до него своей палкой. Но от удара мне лишь разодрало ладонь острым деревянным краем. Палка вылетела из рук и свалилась под рельсы. Поезд не сбавлял хода.
- Ну, стойте же! – в отчаянии я бросилась вслед за ним, кубарем слетая с платформы, - заберите меня отсюда! Возьмите меня с собой! Не оставляйте меня!!!
Тяжелый состав пронесся мимо, и в который раз оставил позади маленькую фигурку в грязном белом платье. Не чувствуя боли в разорванной ладони и сбитых ногах, я лежала, положив голову на все еще дрожащие и наполненные гулом рельсы.
Это была безысходность. Она была даже не черной. Она была опустошающе никакой. Наполненной только унынием и одиночеством.
…
- О нет! Опять! – вскрикнула я, приходя в себя.
Я сидела на троне. И я готова была поклясться, что все это время мои глаза были открыты! Глаза моего тела были открыты. Что творилось с моим сознанием - можно было только гадать. С каждым днем оно все больше и больше утрачивало связь с телом. Нужно поторопиться.