Саша рос нежным и впечатлительным. Это осуждалось обществом – ведь «мальчики не плачут». Пока он был жив, Татьяна ходила «заземленная». Нельзя ей было витать в небесах и смаковать тонкости внутренних состояний – она одна несла ответственность за брата, без нее Сашенька пропал бы. Сколько раз она отбивала его из намечающихся уличных драк, сколько раз утешала, вытягивала, успокаивала. Таня была его ангелом-хранителем. Но все-таки однажды упустила.
Сашенька – нервный, чуткий, ранимый, словно совсем без кожи.
Когда это началось? С мертвой бабушки, якобы подошедшей к нему, чтобы о чем-то предупредить? Или когда он сказал: «Таня, я решил нашу любимую детскую сказку о Волкодлаке в блокнот записать! Может быть, когда-нибудь книгу издадим!» Или когда он похудел, почернел и осунулся и долго не рассказывал, в чем дело, и Таня с ума сходила, и даже подозревала наркотики, а потом брат признался, что каждую ночь видит во сне себя волком. Что судьба такая у него – волком стать. Или когда он стал много времени проводить в лесу. Уйдет утром, вернется к ужину. Что он там делает, где бродит? Или когда Таня разбирала его грязные вещи и нашла в углу скомканные джинсы в пятнах крови, к которым какие-то перья прилипли. Она спросила, в чем дело, а Саша отмахнулся – просто ногу поранил в лесу, за ветку неудачно зацепился. Но она потом специально обратила внимания – никаких заживающих ран на его теле не было.
Могла ли она все это остановить? Татьяна потом часами об этом думала, варилась в чувстве вины. Не в одночасье же все случилось. Сашино безумие вызревало годами. Наливалось соком и цветом как ядовитая волчья ягода.
Брату кошмары снились. Он метался по кровати, скулил и даже выл. Тане иногда приходилось будить его. В одну из таких ночей она Сашу за плечо потрясла, а тот изогнулся и за руку ее куснул. Потом не помнил ничего.
Прошел ли он тогда точку невозврата или можно было схватить его и вытянуть из этого омута.
«Не ходи в лес к волкам!
Не ходи в лес к волкам!»…
Их было девять. И они называли себя Стаей. Каждый из них был одиноким и каждый считал себя переросшим способность любить. Между ними не было близости или дружбы в обычном, человеческом, понимании слова – скорее родство на уровне инстинкта. Каждый из них с легкостью обошелся бы без другого – оставив позади, никогда не вспомнил бы ни имени, ни лица. Они не тосковали по своим покойникам. Но каждый без раздумий убил бы за другого из Стаи. Это были особенные, священные узы.
Стая собиралась в заброшенной больнице на окраине города. Почти все корпуса ее были разрушены, нетронутым осталось лишь одно здание, бывшее отделении хирургии. Они облюбовали операционную – просторно, нет окон, длинный коридор, в котором легко выставить наблюдателей, нервная энергетика страха и надежды. Стены задрапировали темными старыми шторами, пол вымели и промыли, вытравили больничный запах, въевшийся в каждую пору старых стен, ароматическими палочками и ладаном, плавящимся на угле. Это был их храм, их священная территория, где каждую вторую пятницу месяца они собирались, чтобы на одну ночь сбросить маски и стать самими собой. Охотниками. Теми, кто бежит вперед по сырому лесу, чьи ноздри чутки к пульсации чужой крови.
Вожаком Стаи был некий Федор, угрюмый и сутулый мужчина средних лет. В обычной жизни он работал ночным сторожем на мясокомбинате, внимания к себе, как и остальные члены Стаи, не привлекал.
Именно у Федора хранилось самое главное. То, что делало бывшую операционную сакральным храмом. Божий лик. Их единственная икона, которой они все вместе подолгу молились перед тем, как пойти на охоту.
Икону он всегда приносил завернутой в шерстяную шаль – держал у груди, бережно, как ребенка. Медленно разворачивал и устанавливал на алтаре, роль которого исполнял обычный офисный стол, накрытый куском черной бязи. Перед образом зажигали свечи, и в самый первый момент все собравшиеся даже делали почтительный шаг назад, ослепленные мрачной торжественностью и концентрированной силой, которую источала икона.