На иконе – лик волчий. Кровожадный волк, пасть зубастая, кровь из нее тонкой вязкой струей стекает, а под ногами у волка – кости человеческие. И так талантливо написан – как живой, мурашки по коже.
И люди падали ниц, и молились страшному Волку. И каждый из них мечтал однажды стать Им.
Старуха одна в Вологодской области была – то ли колдовала, то ли просто источник мудрости внутри себя самой нашла, но, в общем, люди к ней рекой тянулись за помощью. Из всех волостей ехали, со всей страны. Круглосуточно у крыльца ее дежурили, номерки на ладонях писали, чтобы не ссориться. Денег старуха не брала. Говорила: дар бесплатно на голову мою свалился, неученая я, всю жизнь была ленивая, хоть вот так грехи искуплю. Платили ей кто чем может – кто молока принесет, кто шаль новую пуховую подарит, кто крыльцо починит, кто дров на зиму вперед заготовит, кто платье добротное ей купит. Не бедствовала бабка.
Заходили к ней люди в надежде на чудо, выходили в слезах и потом еще неделями бродили ошарашенные, а на все расспросы обычно отвечали: «Ты не поймешь. Это что-то невыразимое».
Ничего особенного старуха не делала, просто говорила с человеком, недолго, не больше пятнадцати минут. Но было что-то такое в бабке этой – она словами своими сразу в цель била, сразу в яблочко. Как будто бы не только мысли читать умела, но и потаенные страхи видела, и вообще – сразу считывала то, что человек и сам о себе не знал. Слова ее были простыми, но такова магия прописной истины – она воспринимается откровением, лишь когда приходит вовремя, в иные же моменты люди проходят мимо, даже пыль с нее не стряхнув. Вот и бабка та, которая и читала-то сама с трудом, умела сказать такие слова, что как будто бы осколки прожитых впечатлений, событий и домыслов складывались в целью картину. Никаких знаний дать она не могла, зато дарила приходящим нечто, более важное и тонкое – понимание сути вещей. И понимание это истинные чудеса творило. Безнадежных больных к ней приводили (а некоторых и на руках вносили в ее дом) – и за какие-то жалкие минуты болезнь отступала, и не было на то логических объяснений. Мятущиеся успокаивались. Ревнивые вдруг понимали суть настоящей любви, а ней той иллюзии взаимозависимости, которую в мире людей за любовь считают. Жадные с изумлением открывали, что настоящее богатство может принести только отдавание. Циники и материалисты начинали верить. Завистники – принимать чужие успехи за свои. Как будто бы простыми словами она меняла сложную биологическую программу. Как тонкий настройщик диковинного музыкального инструмента.
Многие просили ее – научи и меня искусству своему. Но бабка только руками разводила, и бубнила, вздыхая, – не могу я ничему учить, сама неученая, грамоту даже не знаю.
Старуха была одинока. Говорят, был когда-то у нее муж, да еще в пятидесятые помер, с тех пор не слюбилось у нее ни с кем.
И вот однажды прибился к ее дому паренек, сирота. Приехал скорее из любопытства, ничего не попросил, просто крутился у дома старухи, помогал ей. Воду ей носил, двор подметал, огородом ее занимался, людей в очереди помогал организовать. При этом ничего не требовал, у него даже хватало деликатность не проситься в дом – ночевал он в палатке во дворе. Всю весну так прожил, и лето, и начало осени, а когда зарядили ледяные дожди, старуха сама предложила – раз уж живешь подле меня, то хотя бы приходи в сени, тут натоплено, лавка удобная, дом.
Прижился, стал своим, многие даже думали, что это внук ее родной.
Старуха паренька этого по-своему, наверное, любила, хотя слишком близко к себе не подпускала, разговоров задушевных не вела. Иногда неделями они не разговаривали, хоть и жили под одной крышей. Встанет, кивнет ему только, вот и все общение.
Несколько раз в месяц старуха с кряхтением собиралась и в лес уходила. Ночи выбирала самые темные, облачные, безлунные. Уйти незамеченной ей бывало трудно – слишком много людей вокруг ее дома дежурило, а у нее поступь и прыть уже не та. Трудно раствориться в пространстве, когда у тебя ревматизм и вековой опыт на плечах. Вот она паренька и просила подсобить – провести ее огородами к полю, чтобы внимание ничье не привлечь.
Он каждый раз переживал.
– Да куда же вас опять несет на ночь глядя. А если не вернетесь, что мы все тут делать будем. Если вам что из леса надо, я же сам принести могу, только скажите!
– А я оттудова не беру ничего, сама несу туда, – улыбалась бабка. – Не переживай за меня, не исчезну я, не попрощавшись.