– Мы едем к карге! – сообщил Семенов, когда автомобиль вырулил за черту города.
– К кому? – удивился я.
– К карге! Так ее все называют. Да просто бабка, живет бирючкой в одной деревеньке. Путь нам длинный предстоит, километров двести проехать придется.
– И что эта.. хм… карга?
– Мне рассказали, что в ее доме икона с волчьим ликом стоит.
– И только поэтому мы едем в такую даль? Кто рассказал-то? Люди деревенские темные! Может быть, там Святой Христофор, псоглавец.
– Не Христофор, – у Семенова была такая интонация, что я предпочел не спорить. – У меня уже на них чутье. Я не могу этого объяснить. Каждый вечер я с кем-то созваниваюсь, рою, ищу. С сектоведом знаменитым даже встречался. И вроде бы иногда на первый взгляд полезные вещи говорят – но сердце сразу чует ложный путь. А тут – как рассказали мне про икону эту, словно током меня ударило! Эта карга – та, кто нам нужна.
– Ну ладно, раз так, – пожал плечами я и отвернулся к своему окну.
Подумалось, что Семенов держится со мною как строгий родитель. Давно забытые детские ощущения – тебя куда-то везут, тебе нельзя задавать вопросов, тобою распоряжаются, за тебя решают… У меня была тихая безразличная мать и горячий строгий отец. Все в доме было подчинено папиным ритмам. Лучший кусок – всегда отцу. Своей комнаты у меня не было, уроки приходилось делать за кухонным столом – так вот если отцу приспичивало покурить или посидеть бездумно с гитарой, перебирая струны и отвлекаясь на крепкий чай, я был вынужден бросать свою работу и убираться в комнату. Ждать там, пока отец не насладится кухонной тишиной. «Папа очень устает!» – с придыханием говорила мать. С годами она растеряла личность. Она как будто бы посвятила себя культу, она была не просто женой – жрицей. Я не узнавал ее на молодых фотографиях – обычная веселая красивая девчонка с буйными кудрями и ямочками на щеках. Я запомнил ее другой – с покорно опущенными плечами, волосами, убранными в жидкую косицу, извиняющимся выражением лица. Как будто бы ее взяли и стерли ластиком.
Отец любил делать так: утром в субботу будить нас и командовать: собирайтесь! Мать начинала послушно суетиться, гладить платье, собирать в котомку какие-то яблоки и плавленые сырки. Я же накидывался на папу с расспросами: а куда мы едем? А зачем? Кто там будет? А дети другие будут? Надо ли брать игрушки? А теплый свитер взять?
Отец молчал и только раздраженно курил в окно.
Мы были частью его субботней программы, но он не считал нужным посвящать нас в ее подробности. Мог отвезти на загородное озеро, выдать удочки и заставить ловить карасей, а мог отправиться в областной центр, где выяснялось, что у него заранее куплены билеты на театральную премьеру. «Что же ты там, я же не одета, предупредил бы», – расстраивалась мать. Но ни разу не прикрикнула на него, не показала характер.
Однажды он решил уйти из семьи, полюбил другую женщину. Я был уже подростком и, честно говоря, даже обрадовался. У отца была тяжелая энергетика, в его присутствии хотелось скукожиться, притвориться несуществующим.
Отец ничего не сказал до последнего – не посчитал, что почти двадцать лет, проведенных рядом с женщиной, стоят того, чтобы хотя бы сообщить ей заранее, что дальше она идет одна. Просто собрал чемоданы и с порога объявил: «Больше не приду! Алименты буду класть на сберкнижку. Номер нового телефона сообщу позже».
Мне стало легче, а вот мать так и не оправилась. Теперь ей не надо было ни под кого подстраиваться, но она настолько привыкла к роли тени, что потеряла смысл жизни. Казалось бы, больше никто ею не командовал, воля вольная. Но она совсем притихла, похудела, перестала улыбаться – просто доживала свой век.
Я давно забыл о своем детстве, не лелеял старые травмы, но жизнь рядом с Семеновым все чаще возвращала меня к воспоминаниям. Я снова становился беспомощным, слабым, недостойным того, чтобы принимать решения.
Та, которую Семенов называл каргой, жила отшельницей в небольшом, но справном домике у самого леса. Это было неустроенное, но уютное жилище – ни электричества, ни водопровода, зато ставенки новые, резные, искусная работа – все в каких-то диковинных животных, вроде петуха с телом змеи. Крылечко свежее, а под окном – грубо выструганная лавочка. Было сразу понятно, что этот дом – не вынужденная обитель, а любимое гнездышко.