– Ее держат взаперти. Как животное. На цепи, – зачем-то тихо сказал я, уже поднявшись, чтобы покинуть дом карги.
Старуха вдруг встрепенулась, перестала бормотать, проснулась как будто бы.
– На цепи? – сдвинув седые кустистые брови, переспросила она. – Это невозможно. Волка нельзя держать взаперти. Беде быть большой. Ты должен ее отпустить, парень. Если не хочешь, чтобы случилась большая беда.
– Но как ее отпустишь. Вы ее не видели… Пожалуйста, если вы знаете хоть что-то, скажите мне. Хоть что-нибудь!
– В Москву тебе поехать надо, парень, – подумав, сдалась карга, – Улица там есть мощеная, Арбат. Там найдешь того, кто тебе поможет. Толя его зовут.
Мое сердце заколотилось как после стометровки.
– Толя? Как же я его найду?
– Сразу найдешь. Один он там такой, на улице этой. Иконы он пишет. Больше ничем я помочь тебе не могу… Но помни мое слово – беда большая случится.
Семенова я обнаружил за околицей – он лежал лицом вниз в придорожной канаве, как деревенский пьяница. Изредка мимо проходили люди – с любопытством смотрели, но не трогали. Видимо, такая разновидность релакса была в этих краях делом тривиальным. Я спустился, едва не поскользнувшись на мокрой траве, похлопал его по спине. Семенов недовольно забормотал и заворочался, руками явно пытался нащупать подушку, но вместо этого пальцы его месили влажную глину.
– Поднимайтесь! Нам пора! – прямо в ухо ему кричал я.
Наконец он открыл глаза, но не сразу сопоставил иллюзию с реальностью. Вид у него был еще тот – запекшая кровь на губе, волосы в глине, капли какой-то зеленой жижи на лице, одежда намокла. Впрочем, и я выглядел не лучше.
– Карга, – напомнил я, поймав его растерянный взгляд.
Семенова как током подбросило – как будто бы я сказал пароль, который мгновенно привел его операционную систему в рабочее состояние. Он резко вскочил на ноги и был вынужден ухватиться за мою руку – его шатало как пьяного.
– Поехали домой. Она ничего не знает о Стае. Но я кое-что узнал, – я старался говорить веско, в глубине души опасаясь, что у него хватит глупого упорства, чтобы вернуться в тот дом и попытаться «дожать» старуху.
Но Семенов на удивление быстро согласился. Позволил отвезти себя в машину. Его била крупная дрожь. Как больное животное. За руль, конечно, сел я.
– Всё зря, – мрачно сокрушался Семенов, я же старался сосредоточиться на бегущей ленте грейдера за окном. – Я столько работал, я живу всем этим. Но эта Стая… Они как про́клятые. Иногда мне кажется, что они нарочно смеются надо мною. Они отняли у меня все, а теперь смеются мне в лицо.
Я молчал. Мне было жаль Семенова. Он казался таким беспомощным и постаревшим. Я не мог в полной мере поставить себя на его место – судьба распорядилась так, что все близкие люди давно были мертвецами. Об отце я ничего не знал, но в какой-то момент мне стало удобнее считать, что его нет в живых. Так безопаснее для психики. Мертвецу нечего предъявить, на мертвеца нет смысла обижаться, все счеты сведены, игра обнулилась. Мама угасала медленно, и еще за несколько лет до того, как она отошла в иной мир, еще когда она даже не была больна, по ней было видно – не жилец. Так всегда бывает – человек теряет волю к жизни, и смерть тотчас же приходит за ним. Приходит не как атаман на вороном коне, а как темный спасительный ангел, единственное возможное утешение и единственный шанс смириться. Забирает свое. На маминых похоронах я даже не плакал – мне казалось, что произошло что-то логичное, правильное. Душа моей матери нашла наилучший выход. Единственный выход. Семенов же в одночасье лишился всего того, что много лет подряд считалось его жизнью и его счастьем.
Я осторожно рассказал ему про Арбат и какого-то иконописца по имени Толя. Он встрепенулся – подскочил так, что темечком ударился о крышу авто. Он был готов немедленно проехать еще двести километров и сразу же отправиться на Арбат – я едва убедил его выждать хотя бы день, прийти в себя, отоспаться.
– Я их найду, – мрачно пообещал Семенов, – вот увидишь. Сам сдохну, но этих тварей найду. Всех, до единого.
Анатолий рос молчаливым и мрачным. О нем говорили – «себе на уме», «сложный мальчик», «в кого же такой уродился, наши-то все простые как пять копеек». Он был пятым из двенадцати детей. Родители его были молодыми, первенца мать родила, когда ей едва восемнадцать стукнуло. С тех пор – почти каждый год ее живот вновь набухал под просторным застиранным платьем. Мать и отец считали – надо столько детей, сколько судьба дает. Толе же казалось – он родился у стариков. Так и отвечал, если его во дворе кто-то спрашивал, кто его родители: «Мои родители – старики!»